Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 62)

Насчет застолья Шнитке оказался прав стопроцентно: даже по недолгим наблюдениям Ландсберга, «выпить» и «закусить» были любимыми глаголами и способами препровождения времени для его нового знакомца. А вот сомнения насчет языковых способностей Попова появились буквально в первый день пребывания в Японии.

Уже в порту Нагасаки, сразу после прибытия, Ландсберг с удивлением наблюдал за сумбурными объяснениями «толмача» с рикшей. Тот часто кланялся, искательно заглядывая в глаза иностранным путешественникам, но явно не понимал, — куда, собственно, их надо везти. И только когда Попов перешел на язык жестов — приложил сложенные лодочкой ладони к щеке, закрыл глаза и громко захрапел — рикша обрадовано закивал. Он что-то быстро сказал своему собрату, на тележке которого восседал Ландсберг, и японцы легкой рысью помчались по узкой улочке, ведущей из порта в город. Улучив момент, когда коляски оказались рядом, Ландсберг невинно поинтересовался у товарища:

— Что-то мне показалось, брат, что он не очень-то тебя понимает?

— Брось, Христофорыч, пустое! Тёмный народец, что взять! Деревенский, поди, городского говора не понимает.

— А-а, ну-ну…

Все вокруг было незнакомым и непривычным. Узкие — две телеги не разъедутся — улицы, дома по обе стороны без малейших просветов между ними, невероятная суета и многолюдье на этих самых улицах, необычная одежда прохожих — от шелковых халатов, каковые Ландсберг привык видеть только в спальнях да будуарах, до совсем куцых лоскутов, еле прикрывающих мужчин и женщин. Встречались порой и типы, одетые совершенно невероятно — во фраке европейского покроя, холщовых коротких портках, а сверху широкая круглая соломенная шляпа, подвязанная под подбородком лентой.

Невероятными казались и сами жилища японцев — они состояли, не считая крыш, из одних рам, на которые была натянута то ли ткань, то ли бумага. Почти все эти рамы днем были раздвинуты, и внутреннее убранство домов представлено, таким образом, на всеобщее обозрение. Убранство было весьма скудным — свертки тюфяков либо циновок, несколько полок с какими-то ящичками.

Люди в домах занимались своими привычными делами, не обращая внимания на снующих совсем рядом пешеходов и рикш — курили, разговаривали, играли на чудных инструментах, кушали. В одном месте и невозмутимый доселе Ландсберг заморгал: в вытащенную прямо на тротуар деревянную лохань с водой, из которой торчала короткая труба, на его глазах залезла совершенно голая японская дамочка, перед омовением непринужденно тут же и раздевшаяся. Прохожих и проезжих ни лохань, ни дамочка совершенно не смущали: они лишь ловко огибали возникшее препятствие.

Рикши вскоре повернули с улицы в еще более узкий переулок, и, пробежав немного, остановились перед домом, выделяющимся из ряда прочих своими немалыми размерами. Два почти обнаженных японца перед домом грузили на тележку сотни соломенных то ли тапочек, то ли сандалий.

Рикши наперебой кланялись, указывая руками на широкие проемы дома, и всем свои видом показывали, что доставили путников туда, куда они желали — в гостиницу.

При расчете с рикшами опять возникли трудности: Попов явно не понимал, сколько те просят заплатить. Потеряв терпение, Ландсберг вспомнил, что еще на пароходе наменял мексиканских долларов, которые здесь, как уверяли все, были в ходу. И протянул на ладони пригоршню мелочи, жестом показывая, чтобы рикши сами взяли то, что им причитается.

Японцы, продолжая свои бесконечные поклоны, деликатно взяли с ладони по мелкой монете и отступили.

— Ну, Сусанин, веди — куда тут надобно идти-то? — предложил Ландсберг, все еще оглядываясь на груду рваных сандалий, быстро исчезавшую с тротуара. — Кстати, а что это они делают?

— А это, Христофорыч, местная обувка. Япошки не заморачиваются: сплел, день походил, и выбросил. Утром новую пару надел — и пошел себе дальше. Пошли внутрь…

Гостиница, куда они попали, больше походила на низкопробную ночлежку. В просторных комнатах у стен лежало дюжины две-три свернутых циновок, увенчанных сверху короткими круглыми полированными поленьями. Больше в комнатах ничего и не было — как не было видно ни одного постояльца.

— Оне, Христофорыч, японские путешественники, то есть, чуть свет гостиницу покидают, — пояснил Попов. — Эй, есть тут кто живой?

На голос из глубины дома, раздвинув раму, вышел пожилой японец в традиционной одежде. Узрев двух европейцев, он закланялся, делая рукой приглашающие жесты. Снова начались мучительные переговоры. Путники требовали себе отдельные комнаты, хозяин радушно показывал руками на циновки: выбирайте, мол, любую!

— Я гляжу, Сергей Сергеич, — не иначе, как и этот японец деревенского происхождения, раз тебя не понимает, — едко обратился к спутнику Ландсберг. — И с ним столковаться не можешь!

— Забывается быстро, язык-то ихний! — забормотал Попов. — Года два, почитай, не был здесь, вот и подзабыл малость.

— «Подзабыл, подзабыл»! — передразнил в сердцах Ландсберг. — Да знал ли ты его вообще? Тут же есть где-то гостиницы европейского типа, нормальные! Я сам читал про это, и люди говорили. А ты куда меня привез? Чего сразу не сказал нашим «рысакам», что нам нужно? Хорошо, что багаж на пароходе оставили, как сердце чуяло… Что теперь делать-то станем?

— Щас мы, мигом! — Попов все еще пытался сделать хорошую мину при плохой игре. И снова повернулся к хозяину, пытаясь объяснить, что им нужны не отдельные циновки, а отдельные комнаты.

Ландсберг понял, что толмач ему достался никакой, и надо брать инициативу в свои руки. Он решительно оттащил за рукав Попова:

— Вот что, мил-друг! Кончай-ка ты свои попытки изъясняться и пошли на угол, где свернули. Наймем других рикш, поедем обратно в порт, и начнем все сначала. И только попробуй мне еще что-то по-японски сказать! Толмач!

Без труда «поймав» двух рикш, путники вернулись в порт, где уже через несколько минут Ландсберг нашел представителя немецкой пароходной компании, прекрасно говорящего по-японски. Этот представитель знал и несколько гостиниц в Нагасаки, оборудованных в соответствии со вкусами и привычками европейцев. Он без труда объяснил терпеливо дожидающимся «скакунам», куда следует отвезти путников, и те бодро побежали в нужное место.

— Трепло ты, Сергей Сергеич! И на что только рассчитывал, скажи на милость? — пилил Ландсберг своего спутника по дороге. — Неужто на то, что я с тобой буду в Японии беспробудно пьянствовать и не пойму ничего?

Прошло несколько дней. Ландсберг в гостинице не сидел, с утра и до вечера бродил по улицам и переулкам Нагасаки. И по-прежнему не уставал поражаться местной экзотике, чудным японским нравам и обычаям. Он дважды посетил банк «Ниппон Гейко», привел свои финансовые дела в порядок, сделал необходимые закупки и даже успел переправить товары в портовый склад.

В отличие от него, Попов гостиницу почти не покидал, и все это время беспробудно пьянствовал, чем изрядно надоел своему спутнику.

— Вот брошу тебя здесь, Сергей Сергеич, и поглядим тогда, надолго ли твои капиталов хватит, — полушутя-полусерьезно воспитывал его Ландсберг как-то утром, шагая по номеру и искоса поглядывая на опухшую страдающую физиономию Попова. — Нет, ты мне скажи — когда ты коммерцией успеваешь заниматься, ежели это твое обычное времяпровождение, а? Ведь худо-бедно, а торговлишка-то твоя во Владивостоке держится пока… Не поделишься секретом?

— Отстал бы ты от меня, Христофорыч! И так тошнехонько, — стонал с кровати Попов. — Персонал у меня подходящий, вот и весь секрет. На доверии работаю с ними, не то что вы, толстосумы — каждый грошик учитываете! Бросишь? Ну, бросай, коли тебе, брат, совесть позволит. Думаешь, пропаду?

— Давай-ка, подымайся, Сергей Сергеич! — не отставал от него Ландсберг. — Хватит уже бока облёживать! И не надейся, что хозяин тебе опять виски либо водку в номер доставит! Я его уже предупредил на твой счет — а японцы дисциплинированные, сам знаешь! В город пойдем. Не пойдешь — удержу с тебя и проезд первым классом, и все накладные расходы. Ей-богу, удержу, мое слово твердое.

— Да зачем я тебе нужен в этом богопротивном Нагасаки? — скулил Попов. — И каков я ходок по местным достопримечательностям, ежели головку не «поправлю» по нашему, русскому обычаю? Ты-то немец, тебе не понять! Отмени распоряжение хозяину, Христофорыч! Сделай милость — оне ведь и впрямь послушные здесь все, мать их японскую за ногу…

— Не отменю! Верь слову — не отменю, и не проси. На дорожку и на «поправку» дам пару стопок — и до обеда! Зайдем потом куда-нито в ресторацию — еще позволю. Срам ведь, Сергей Сергеич! Спрашивать знакомые станут — чего видел в Японии — а ты и не видал ничего. Вставай, говорю!

Угрозы подействовали. Попов, поломавшись, с матерками встал и оделся, истово вытянул обещанные две стопки местной водки, выклянчил, апеллируя к ее «вонючести и непригодности для русского организьму» третью, и нехотя выбрался вслед за Ландсбергом на улицу.

Так они и пошли — Ландсберг впереди, а Попов тянулся сзади, умоляя взять хоть рикш. Но спутник был неумолим, и продолжал идти впереди, с любопытством глядя по сторонам.

Невольно чувствуя себя дремучим медведем, всю прежнюю жизнь прожившим в некоей глухой чащобе, Ландсберг жадно впитывал новые впечатления. И едва ли не более всего поражался добрым и открытым лицам здешних обитателей. Надо же — здесь и явный бедняк, местный поденщик — все приветливо улыбались, ежели ловили на себе взгляд встречных. При этом Ландсберг невольно вспоминал вечно хмурые лица каторжников и не менее хмурые и неулыбчивые лица сахалинских чиновников… А вечно озабоченные чем-то глаза и физиономии дамочек сахалинского «полусвета»?