Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 46)

На пороге каминной Ландсберг услыхал приглушенное шипение механизма высоких, под потолок, мозеровских часов, предвещающие бой. «Четыре пополуночи, должно», — машинально отметил он — и остановился, заметив в каминной «непорядок». Камин был уже разожжен, кресло развернуто к огню, а из-за него виделись белые носки домашних меховых туфель супруги, Ольги Владимировны. Его Олюшки. Почувствовал движение воздуха от открывшейся двери, супруга тотчас легко выбрались из кресла, шагнула навстречу, протягивая руки.

— Карл… Слава богу, ты приехал! — Ольга Владимировна обняла мужа за шею, заглянула в лицо и повторила. — Приехал! Я, верно, все-таки дура! До сих пор не могу привыкнуть к твоим ночным поездкам… Здравствуй, родной!

— Здравствуй Олюшка! — Ландсберг обнял жену. — Отчего не спишь? Илья сказал — все здоровы, в доме порядок — а супруга не спит! Или случилось что?

Ольга Владимировна, не отвечая, увлекла мужа к его любимому креслу, усадила. Легко присела рядом с креслом на корточки, сама, не взирая на сопротивление Ландсберга, стянула с него стылые с мороза сапоги.

— Сиди, я сама! — шагнула к шкапчику, звякнула хрусталем тяжелого графина. — Я тебе коньяку наливаю, хорошо?

И уже принеся к креслу полную рюмку и уютно устроившись рядом с мужем на подлокотнике, Ольга Владимировна вздохнула:

— Ничего не случилось, Карл… Просто сегодня мне опять очень захотелось уехать отсюда. Уехать и никогда-никогда на Сахалин не возвращаться…

— Ты что-то не договариваешь, майн либе! — Ландсберг осторожно, чтобы не потревожить жену, поставил рюмку на пол, прижал Ольгу Владимировну к груди. — Расскажи же. Тебе не нравятся мои отлучки, моя привычка ездить по ночам… Но мы много раз говорили об этом, Олюшка!

— К этому невозможно привыкнуть! Я боюсь за тебя и ничего не могу с собой поделать! Я боюсь сама лишний раз выходить из дома. Кстати, Карл — ты ведь и сам запрещаешь мне без нужды и без сопровождающего ходить по поселку! А что касаемо желания уехать… Я панически боюсь за Гошеньку, Карл! Это во-первых. Мальчик не зверек, он не может всю жизнь жить в доме, как в клетке! У него все есть, но каждый ребенок должен хоть иногда общаться с другими детьми. Карл, — голос Ольги Владимировны дрогнул, она помолчала, но все же продолжила. — Карл, Господь прибрал других наших малышей во младенчестве. Он послал нам тяжкое испытание, которое в жизни называется безобидным словом «краснуха». Неужели он оставил нам Георгия только для того, чтобы из него вырос такой же ужасный человек, как все вокруг? Ну почти все на этом проклятом острове!

— Майн либе, ты меня пугаешь! Что с Георгием? Он здоров?

— Здоров. Но… Вчера он играл во дворе, и захотел взять на руки щеночка. Собака-мамаша налетела на него, сбила с ног. Она не тронула его, но Гошенька сильно испугался. Испугался и рассердился. Он плакал и ругался такими же словами, как ругаются здесь все, от мала до велика. Он тянется к детям, но ты же знаешь, Карл… Нас почти не приглашают в приличные дома, а на улице дети ругаются, начинают курить иногда раньше, чем говорить. Даже пьют вино, если им удастся украсть его. Гошеньке скоро придет время учиться — но чему он может научиться здесь, на проклятом Сахалине!

Ландсберг вздохнул, баюкая на груди жену. Ольга Владимировна не впервые заводила с ним разговор об отъезде. Он и сам рвался с острова всей душой — но что он мог поделать!

— Олюшка, надо потерпеть! Мы можем, разумеется, купить во Владивостоке дом. Ты могла бы уехать туда с Георгием, а я навещал бы вас так часто, как только мог! Но это не выход, майн либе! Подумай сама — тебе бы пришлось вести образ жизни анахорета и стать в обществе белой вороной, вызывающей повышенное внимание и нездоровый интерес у сплетников. И слышать всякий раз за спиной: «каторжанка»! Жена каторжника! А каково это будет услышать Георгию?

Карл прерывисто вздохнул, заторопился высказаться до конца:

— Что нам делать? Уехать еще дальше? Ты знаешь, дорогая, что я мог бы в принципе тоже покинуть остров. Но в моем паспорте все равно будет проклятая отметка: мещанин из ссыльнокаторжных. И я буду обязан отметить свой паспорт в полицейском участке в том городе, где мы решим жить. Об этом немедленно узнают все новые наши соседи — узнают и станут показывать на нас пальцами. Для нас будут закрыты все двери приличного общества… И окрестные дети станут дразнить Георгия… Неужели ты хочешь для него такого будущего, Олюшка?

— Карл, милый, я все понимаю! Понимаю — но… Не могу с этим смириться! Не могу не думать об этом каждый день, каждую минуту… Мне приходят в голову греховные мысли, Карл. Даже прислуга понимает весь ужас нашего положения, сочувствует нам… Наташа, моя горничная, третьего дня спрашивает: нешто, мол, барину жалко заплатить кому следует за чистый паспорт, чтобы уехать отсюда? Ведь все знают, Карл, что в наше проклятое время деньги могут решать всё или почти всё!

— Купить фальшивый чистый паспорт я могу легко. К тому же это обошлось бы гораздо дешевле, чем все мои хлопоты насчет официального помилования! Но что это будет за жизнь, майн либе! Скрывшись от полицейского надзора под новым именем, я тут же попаду в список беглых. И в один прекрасный, то есть в один ужасный день, все может раскрыться, и меня вернут на Сахалин в кандалах! Каков это будет удар для тебя, для Георгия… Нет, я решительно не могу рисковать вами! Олюшка, неужели ты не понимаешь, что это не выход? Для полного же помилования необходимо высочайшее монаршее соизволение, — Ландсберг взял рюмку, отхлебнул янтарной обжигающей жидкости. — Но Петербург молчит! Все ходатайства, мои и тех, кто принимает во мне участие, остаются пока без ответа…

Ландсберг помолчал, справляясь с волнением, потом продолжил:

— Приамурский генерал-губернатор, чью аудиенцию я получил прошлой осенью, готов посодействовать частичному разрешению моего вопроса и дозволить нам покинуть Сахалин. Но отметку в паспорте «из ссыльнокаторжных» даже он не может изменить! Надо потерпеть, Олюшка! Надо верить, что скоро всё может решиться наилучшим образом. Я верю в это, дорогая! Ландсберги, мои предки, всегда верили в судьбу, и она редко подводила их. Верь и ты!

Упомянув своих предков, Ландсберг внутренне поморщился: получилось высокопарно и даже как-то выспренно. Не стоило упоминать предков, право… Каждый из Ландсбергов шел по жизни не оглядываясь и не принимая во внимание ни тех, кто был рядом, ни законов общества. У далеких предков всегда была своя правда: если перед ними враг — его надо убить. Если союзник — он должен если не помогать, то на крайний случай не путаться под ногами. Если есть цель — она должна быть достигнута, цена значения не имела. И на судьбу Ландсберги, Карл был почему-то уверен в этом, не очень уповали, более надеясь на тяжелый и острый клинок в собственных руках.

Ольга Владимировна в первые годы замужества несколько раз задавала мужу вопросы про его предков. Карл, однажды рассказав Дитятевой про крестоносца Ландсберга, в дальнейшем к теме родового проклятия возвращаться не желал. И все подробности укладывал в несколько фраз, хорошо известных супруге: когда-то обедневшие братья Ландсберги приехали на Русь искать государевой службы у великого князя. Богатств они на Руси не нажили, но так и остались на этой земле.

— Но сколько же можно ждать, Карл? Гошенька растет, и мы с годами моложе не становимся… А если… А если уехать с острова за границу? Ты не думал об этом? В Германию, например. Ты же немец по крови, в конце концов! Там нас наверняка никто искать не будет.

— Бежать за границу, Олюшка, более пристало тем, кто в чем-то виноват. А чем виноваты вы с Георгием? Ну, я дело другое, — Ландсберг помолчал, поглядел сквозь хрусталь рюмки на сполохи огня в камине. — Да, прошлое давит на меня, не дает забыть. Но бежать от него я не желаю! И потом — да, я немец. Но смогу ли я жить на земле моих предков — не знаю… Так что, майн либе, давай-ка просто подождем еще немного! И, кстати, не пора ли тебе немного поспать? Пятый час утра, однако…

Ольга Владимировна вздохнула: начиная этот далеко не первый разговор, она мало надеялась на иной его итог. Так оно опять и получилось…

Поняв, что разбередила в душе мужа старые раны, Ольга Владимировна молча поцеловала его в висок и направилась в спальню.

— Только долго не сиди тут, — попросила она с порога, зная обыкновение мужа после дальней дороги или трудного разговора посидеть у камина, повспоминать прошлое.

Карл устало улыбнулся супруге и кивнул, подбросил в камин пару полешек и закурил сигару…

Хоть и удалось нынче Ландсбергу поспать после приезда не более трех часов, к завтраку он вышел бодрым и свежим. Чмокнул в лоб жену, приветливо кивнул горничной. Заправив за воротник хрустящую салфетку, Карл вдруг вспомнил неоконченный вчера, как ему показалось, разговор с супругой.

— Кстати! — вспомнил он. — Кстати, в начале нашего ночного разговора ты, Олюшка, сказала: «во-первых». А есть что-то еще и «во-вторых»?

Та невесело усмехнулась:

— Есть, к сожалению. Не хотела тебя ночью, усталого, расстраивать. Карл, ко мне приходила эта ужасная женщина. Мадам Блювштейн. Ну Сонька Золотая Ручка. Она записалась на прием, но…

— И что же? Ты сама говоришь, майн либе — «на прием»! Все женщины, даже ужасные, иногда нуждаются в медицинской помощи. Да и не страшна, я полагаю, эта Сонька более никому. Это не та быстрая, беспощадная и жестокая хищница, коей была в свои лучшие год. Сейчас это старая и беззубая волчица. Я несколько раз видел ее в посту и могу засвидетельствовать это!