Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 45)

Через малое время путешественники доехали до костра, разложенного у самого тракта. Две фигуры в коротких, чтобы не мешали лазить по глубокому снегу, полушубках, поджидали товарищей, натаптывая в сугробах тропинку и отбрасывая с пути, по которому пойдет тяжеленное бревно, валежины. Самих бревнотасков видно пока не было — только слышались их далекая ругань и надрывные вскрики.

Лошадиное фырканье и возок, появившийся из темноты, заставили «урочников» примолкнуть. Сняв шапки, они заспешили к дороге, чтобы ненароком не прогневать ожиданием начальство — ибо кто, кроме начальства, мог еще в добром возке очутиться здесь среди ночи?

— Здорово, ребята! — поздоровался Ландсберг, разминая у возка ноги и делая успокаивающий жест Разбою, насторожившему и ощетинившемуся было при приближении фигур.

— И вам желаем здравия, ваш-бродь! — закланялись лесорубы. И, узнав Ландсберга, тут же поправились: — Ваше степенство, то исть, конечно…

— Морозец, однако, нынче! — потопал сапогами Ландсберг. — Не примерзли тут?

— Чайком, ваше степенство, греемся. Да и то сказать — пока до тракту даже без бревна долезешь, пять раз вспотеешь, снегу-то нынче — не приведи господь! А уж с бревном-то и вовсе… Чайку с нами похлебать не побрезгуешь, ваше степенство, господин Ландсберг?

— Отчего же? Михайла, тащи кружки и заварку! Утробу малость погреем, пока у занятых людей время есть и кипяточек имеется… Далеко ли от тракта дерево подходящее нашли, ребята?

— Версты полторы, не более, ваше степенство. Ближе пал летось прошел, одни пеньки горелые.

Лесорубы-каторжане жадно вдыхали ароматный парок из чайников, куда Ландсберг щедро высыпал всю заварку из туеска, живо разобрали куски колотого сахара из развернутой тряпицы и блаженно жмурились, откровенно радуясь возможности передохнуть, теплу костра, а главное — своему нежданному-негаданному фарту с чаепитием. И не упустили случая пожаловаться:

— До весны, конечно, лесу тут хватит, а что на следующую зиму делать — страшно и подумать! Версты на три, а то и подале забираться надо в тайгу будет, на один «урок» дня не хватит, коли дороги летом не пробить…

— Пробьют дорогу! — пожал плечами Ландсберг. — Начальство наше ведь тоже соображает. Понимает, что без дороги в тайге лесу не заготовишь…

— А ты откель, ваше степенство, путь-дорогу держишь ноне? Из Рыковского, поди? Не страшно ночью-то по тайге?

— Был я в Рыковском, верно, — признался Ландсберг. — Что ночами езжу, так это для бережения времени: днем дел много. А что до страху… Места у нас на Сахалине, конечно, лихие. И людишки лихие встречаются. Да что вам говорить — сами знаете. Так ведь и днем зарезать могут, средь поселка… А уж в тайге! Одна у меня на Разбоя надежда, с ним спокойно… Он ведь, считай, за полчаса нас о людях на дороге предупредил! Ну, о вас, я хочу сказать. И ружья в возке имеются, если что…

— Оно, конечно, так… Дозвольте еще сахарку, ваше степенство! Больно скусный он у тебя, сахарок-то!

— Конечно, забирайте весь, с артельщиками поделитесь! — махнул рукой Ландсберг. — Ладно, ребята, спасибо вам за приют, за ласку, как говорится. Отогрелись мало-мало — в дорогу пора!

— Тебе спасибо, ваше степенство! Наш-то каторжанский чаек — пустой кипяток. А ты уважил, настоящим угостил, да еще и с сахарком. Дай тебе господь здоровья, ваше степенство, поезжай с богом!

По дороге в пост Александровский возок с Ландсбергом и Михайлой обогнал еще несколько артелей лесорубов — те, запрягшись по несколько человек в «упряжки» с бревнами, в тучах пара, как загнанные лошади, волокли по ледяному желобу в поселок свои «уроки». И хотя останавливаться с тяжелой лесиной было никак нельзя, каторжники, заслышав стук копыт и скрип полозьев, бросали бревно, срывали шапки и кланялись пролетавшей мимо повозке: неровен час, грозное начальство осердится за непочтение! Тогда в посту вместо баланды с хлебной пайкой лесорубов будут поджидать розги, а то и «холодная».

Пост Александровский, столица каторжного острова, встретил ночных путников редким и тоскливым собачьим воем, совершенно безлюдными улицами и темными, без единого огонька окнами домов. Разбой, до самого поселка бежавший впереди возка, в поселке присмирел, держался у самых саней, словно привязанный.

Распрощавшись с Михайлой у его домика, Ландсберг дождался, пока тот не исчезнет за тяжелой калиткой, распорядился вознице:

— Все, домой! И не к парадному вези, а прямо на конюшню езжай, барыню не буди. Я через магазин в дом зайду…

За забором из тяжелых лиственных плах завозились, загремели цепями и зарычали кобели полудиких гиляцких лаек, в чьих жилах было немало волчьей крови. Однако Разбой, вперед возницы проскочивший во двор, одним своим появлением успокоил вышколенных псов: хозяин лишнего шума не любил.

Пока кучер возился с воротами, Ландсберг выпрыгнул из возка, и, потопав затекшими ногами, направился к новому срубу, появившемуся рядом с первым его домом минувшей осенью.

Ключ в замке удалось повернуть без особого шума, однако тяжелая дверь из холодных сеней в проходной чулан, место бдения ночного сторожа Ильи, отчаянно завизжала и заскрипела. Ландсберг шагнул в темноту, нащупывая в кармане спички, но огонек вспыхнул в углу раньше.

— Доброго здоровьица, Карл Христофорыч, — ночной сторож затеплил свечу, с хрустом потянулся. — С возвращеньицем, стало быть! Как съездилось, барин? Все ли добром?

— Здравствуй, Илья, здравствуй. Хорошо съездилось, вернулся живой, как видишь. Вы тут как?

— Барыня здорова, слава Господу нашему. Магазин торгует, как — не знаю, но приказчики вроде как довольны.

— А ты, я гляжу, по-прежнему с открытым окном ночуешь? И дверь не смазал — сколько тебе говорить можно, Илья! Ведь скрипит — не приведи господи!

Илья не смутился, коротко хохотнул, покрутил тяжелой лохматой головой.

— Вроде как умный ты, Карл Христофорыч. Образованный! А про одно и то же каждый раз вопрошаешь! Сколь те говорить, что сторожу в тепле службу справлять никак нельзя! Теплынь расслабляет! Не хочешь, да заснешь. А какой я сторож, коли спать стану? И дверь потому не мажу, чтобы тоже сторожила. Лихой человек в избу засунется — а дверь-то и скажет сторожу: не спи, брат! Так-то, барин! Днем отосплюсь, Карл Христофорыч, не обессудь! На печь заберусь, а то и бабенку какую посговорчивей с собой прихвачу, для сугрева!

— Ну, раз не спишь и службу несешь — на, ружье прими! — Ландсберг протянул Илье карабин. — Почисти, смажь, как полагается. Один раз, правда, выстрелил всего — но положено, сам знаешь! Значит, все в доме хорошо?

— Да вроде… Ох, вру, Карл Христофорыч! Не все добром — у барыни, Ольги Владимировны, третьего дня стол круглый из ейной анбулатории поперли.

— Как стол? Погоди… Он же большой и тяжелый. Не скатерть, чай, и не самовар — ты часом не шутишь, Илья?

— Отучен я шутки шутить давным-давно, барин! Верно говорю — поперли стол-то! Более ничего в приемной у барыни не было удобнее спереть — вешалку-то я, если помнишь, еще в прошлый раз насмерь к стене прибил. Гвозди у кузнеца нарочно двухверхшковые заказывал! Что б, значить, чрез стену насквозь и загнуть для верности снаружи-то… Вешалка-то и висит, не смогли, видать, гвозди мои выташшить. Вот стол и поперли барыневы варначки, которых она по доброте душевной лечит, время на них, паразиток, тратит.

— «Варначки»! Как же слабые женщины могли тот стол через дверь вытянуть? — засмеялся Ландсберг. — Плотник, что его мне сделал, вдвоем с помощником еле втащили! Дверь-то узкая, крутить стол надо, набок класть!

— Жрать али выпить захочешь — и выташшишь, без кручения! Помяни слово, Карл Христофорыч, вот не велел ты в часы приемов барыни дверь входную запирать — а зря! Сколь из дому за последний год барыневы варачки поперли добра? Четыре самовара, — начал загибать пальцы Илья. — Вешалку энту, будь она неладна, три раза с кабаков вертал в дом. Скатертей, рушников барыневых и не счесть! Сколько разов железную решетку от крыльца, что ты велел для отскребания грязи с сапог приделать, выворачивали?

— Ладно, Илья, тебя не переслушаешь, — вздохнул Ландсберг. — Спать пора, я с дороги, а ты все меня отчитываешь… Завтра поутру доскажешь, ладно?

— Ты спрашиваешь, я и отвечаю! — огрызнулся Илья. — Иди, спи! У тебя, барин, и добра, и деньжонок хватает. Авось купишь…

— А со столом-то что? — не утерпел уже в дверях хозяин. — Нашел, поди, тех варначек-то?

— Я да не найду! — довольно осклабился сторож. — Как хватилась прислуга барынева стола-то энтова, я так сразу по кабакам и пошел. Куды еще у нас ворованное добро-то нести? У Никишки Кривого и нашел… И бабенки те зловредные, коих ты слабыми называл, там же водку трескали. Никишка их показал… Хотел я их поучить, барин, маленько, да ведь ты, знаю, не одобришь. Прознаешь про мою «учебу», да на меня и осерчаешь. Ташшить тот стол обратно, однако, я их все ж заставил, Карл Христофорыч! Не сердись уж! Как свинюхи визжали на всю улицу, а ташшили! Народ проходящий животики со смеху надорвал…

— Не исправишь тебя, Илья! — скрывая улыбку, покрутил на прощанье головой Ландсберг. — Ты ж не их наказал, а меня! В мой же дом тащили ведь стол-то этот, при всем честном народе! Будь он неладен, стол… Ладно, пойду отдыхать с дороги!

В чистой половине дома Ландсберг направился, однако, не в спальню, а в гостиную, которую для себя считал каминной. Илья, досконально звавший привычки хозяина, наверняка приготовил и дровишек березовых, и растопку: чиркни спичкой — и побежит по нежной белой коре трепетный огонек. Тут и тонкие щепочки, домиком сложенные, займутся, начнут облизывать хорошо просушенные с осени аккуратные кругляки. Пока камин разгорается, можно скинуть сапоги, по медвежьим шкурам дойти по шкапчика, налить рюмку водки или коньяку, и вытянуться с ней в покойном кресле, блаженно помаргивая на одомашненный огонь и неторопливо размышляя об итогах дня…