Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 48)

Эта зала была секретом почти для всех его знакомых. А первопричина была совершенно очевидной: каторжный Сахалин с недоверием и подозрительностью относился ко всему, что выпадало из рамок привычной ему обыденности. Едва проснувшись и не продрав глаз потянуться за стопкой «казёнки», истово вытянуть ее и налить вторую — это было привычно. С утра начать картежную игру и продолжить ее до глубокой ночи — вполне обычно. Поспешать до восхода солнца к тюремной канцелярии, где ежеутренне драли розгами провинившихся каторжан — чем не гимнастика для ума? А вот тратить время на физическую разминку тела — да не болен ли на голову субъект, занимающийся такими «пустяками»?!

Людской молвы Ландсберг не боялся давно, к шепоткам за спиной был привычен. И все же старался лишний раз не давать повода для всяческого рода пересудов. Тем более, давнюю свою привычку к утренним разминкам так легко было скрыть: пробежал через двор к заднему крыльцу своего магазина, отпер дверь комнаты, куда и самым доверенным приказчикам хода нет — вот и заветная гимнастическая зала! Ежели любопытный из ближнего окружения, имеющий доступ во двор особняка Ландсберга заглянет в окна — то обычную обстановку увидит: стол, два шкапа с конторскими книгами, козетку. По углам — штабеля ящиков и рогожных кулей с самыми дорогими либо заказанными для кого-то, как знали приказчики, товарами. Теми, что коммерсант Ландсберг выписывал больше из упрямого желания когда-нибудь приучить местных покупателей к европейской культуре, нежели исходя из потребностей немудрящего сахалинского спроса.

Впрочем, заглядывали в окна нечасто: раз хозяин туда никого не допускает, значит, не желает. Не дай бог прознает про любопытство — уволить ведь может! А уходить от Ландсберга не хотелось никому: жалованье Карл платил всегда вовремя, да и больше, чем другие лавочники и коммерсанты островной каторжанской столицы. Понапрасну никогда не ругал, не насмешничал, денег за порченый товар не высчитывал, да и прочих обычных купеческих замашек тоже не имел. Ну запирается в этой горнице по утрам на полчаса, много на три четверти часа — так что ж? Ну, громыхнет там железо иной раз — так мало ли? Ящики переставлял, стало быть. Или, будучи в расстройстве, в сердцах тяжелым чем-то об стенку шваркнет — дело знакомое, с кем не бывает!

— Стратегию торгового дела обдумывает в своем флигельке Христофорыч! — со значением поднимали указательные пальцы приказчики и дворовая челядь коммерсанта.

Многочисленные разнокалиберные гири сложены были на полу, турник и пара канатов на потолке были закреплены так, что в окна не были видны. К тому же каждый раз, заходя в залу, Ландсберг плотно задергивал тяжелые шторы, а нечастое сахалинское солнышко запускал в «стратегическую» комнату только в свое отсутствие.

Об истинных его занятиях здесь знала только его супруга — кстати, физических занятий этих не одобрявшая и считавшая их даже вредными, особо для человека на пятом десятке лет. Но не спорила с мужем и, боже упаси, никогда не отговаривала: раз Карл что-то делает, значит, так надо. Ему виднее.

После гимнастики Ландсберг обычно с полчаса сидел за книгами со старшими приказчиками трех своих магазинов, приученными приходить на эти доклады без опозданий. Там действительно пахло уже настоящей торговой стратегией: подсчитывались барыши за минувший день, отмечалось, где, сколько и какого товару продано, прикидывалась потребность в очередных заказах с материка.

Зимой на Сахалине в торговле было затишье: морозы сковывали почти все морское пространство вокруг каторжного острова, оставляя свободными от тяжелых льдов лишь рейд самого южного, Корсаковского поста. Однако корабли регулярных рейсов зимой туда тоже не заходили по причине частых жестоких штормов. А если б и заходили — что толку? Корсаковский — поселок совсем маленький, только тюрьма, лазарет, богадельня для стариков-каторжан, да десятка два-три домов местных чинов тюремной администрации. До середины острова оттуда — полтысячи верст. Лошадиным ходом, на санях по единственной скверной дороге, по сугробам и бурелому добраться до Александровского поста либо села Тымовское было делом малореальным и почти безнадежным. Разве что на собачьих упряжках с гиляками…

Собачьи упряжки длинными сахалинскими зимами возили почту из засыпанного такими же снегами Николаевска, с той стороны Татарского пролива. Но какой товар повезешь оттуда, если и Николаевск, как и Сахалин, весь год живет только тем, что навезут туда за летнюю навигацию пароходы из Владивостока, либо, кругом континента, из центральной России?

С весны до глубокой осени на рейде Корсаковского, действительно, было порой тесно — однако морские посетители были, в основном, из соседней Японии, прибравшей к рукам почти все местные рыбные промыслы. Товаров они на остров почти не возили — за исключением желтоватого сахара и презираемой всеми русскими поселенцами слабой японской водки — сакэ.

По причине зимнего затишья в торговле совещания с приказчиками у Ландсберга были короткими. Вот и нынче, быстро закончив «стратегию», он со вздохом посмотрел на темное еще окно, за которым по раннему времени по улицам поселка сонно двигались назначенные в работы ватаги каторжан и окликнул одного из приказчиков:

— Филипп Семеныч, задержись-ка ненадолго. Записку сейчас снесешь Карпову, хорошо? Это ведь тебе, кажется, совсем по дороге?

Карл набросал короткую записку, иносказательно сообщив компаньону о предстоящем визите Соньки и, возможно, Богданова. Страховаться в разговоре с женщиной, пусть даже такой, как мадам Блювштейн, Ландсберг не желал. А вот ее «милый друг», упорно ходивший за Сонькой повсюду, его всерьез беспокоил. Ну как не усидит в ее ожидании в приемной, заподозрит что-то и ворвется в амбулаторию, где будет лишь Ольга Владимировна с помощницей? Дикий нрав Богданова в посту был хорошо известен.

Наказав Филиппу Семеновичу отнести записку немедля и убедиться в том, чтобы Михайла прочтет ее сразу по получению, Ландсберг пошел разыскивать сторожа Илью.

Став на Сахалине «миллионщиком», Карл никогда не чурался простого люда. И хоть и не снисходил до дружбы с арестантами, выделял для себя тех, для кого само понятие каторги было чуждым, кто не плыл по течению и сохранял в душе человеческие чувства. Одним из таких людей был его доверенный сторож Илья.

— Вот что, Илья. Нынче утром к хозяйке на прием Сонька зайдет. Понял, о ком я?

Илья понял с полуслова. Сплюнул, покрутил лохматой головой:

— Понял, Христофорыч. С ею энтот отпетый, Колька Богданов, везде таскается. Ревнует, что ли… Али боится, чтобы не обидел кто подругу сердечную. Так что — за ним присматривать?

Ландсберг серьезно кивнул:

— Да, Илья. На прием к хозяйке нашей, сам знаешь, одни женщины ходят. Так что ты на крыльцо ступай, там и Богданова задержи. Скажи — не велено мужиков дальше пускать. Справишься? Я слыхал, Богданов тверезый вообще в поселок не выходит, стало быть, буен может быть. Почудится ему что с пьяных глаз, начнет рваться к Ольге Владимировне… Я вообще-то и Михайлу в помощь покликал, подойти скоро должен.

Илья подумал, вприщур глядя куда-то поверх плеча хозяина. Перевел взгляд на Ландсберга.

— Скоко годков ты, Христофорыч, в каторге нашенской обитаешь? Двадцать, не менее. Все порядки каторжанские усвоить вроде должон, все ее уставы. И усвоил вроде как. А порой такое, извиняй, ляпнешь, что диву даюсь.

— Чего ж я сейчас невпопад ляпнул?

— Не подумал ты — кто есть тебе я, а кто — Михайла Карпов. Зачни Богданов тут бузить — сшибки с ним не миновать. А тогда либо он наверху, либо я. Ежели я, то потом каторга такое дело разбирать станет. Богданов — убивец известный, хоть и отпетый, а каторге он всё одно ближе, чем ты либо я. Но случись мне Кольку зашибить до смерти, то меня за это не тронут — потому как я приставлен хозяина и его добро охранять и защищать. На жалованье у тебя состою, и долг свой исполнять должон. И тебя не тронут, хоть ты иванам и поперек горла. А Михайла, по каторжанским нашим понятиям — бродяга. Компаньон он твой, известно — однако компаньон в делах умственных, торговых. И в дела твои с Богдановым вмешиваться не должон. Его дело — сторона. Так каторга и рассудит, не сумневайся. И жить тогда Карпову твоему — до первых, много — до вторых петухов.

— Так… Значит, не посчитается, если что, каторга с нашей дружбою и компаньонством? Так полагаешь, Илья?

— А тут и полагать нечего, — сплюнул Илья. — Я лучше второго сторожа, Петруху, в помощь с конюшни покличу. Лишним Петруха не будет, потому как Богданов — отпетый. И карабинчик твой, ежели позволишь, где-нито поближе приткну, чтобы дотянуться можно было. Не сумневайся, Христофорыч, иди по делам своим с богом! Не всё мне сказал — то дело твое, хозяйское. А так — не сумневайся! Бог даст, справимся.

Ландсберг, в свою очередь, прищурился на Илью:

— Почему ты думаешь, что не все я тебе сказал?

— Потому, что не дурак я. Соньку будет хозяйка пользовать, Богданова ты на меня оставляешь. А сшибку с ним предвидишь — значит, должон быть где-то поблизости, чтобы супружницу свою успеть защитить, ежели что, так? Труса ты никогда на моей памяти не праздновал, каторжанской верхушки не боишься — стало быть, не в кабинете своем отсиживаться станешь, дожидаясь — кто кого. Думаю, что в самом опасном месте ты пребывать будешь в тот момент. Рази не так?