Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 50)

— Терпение, господин Ландсберг! Терпение! То, что я начала рассказывать, имеет к моему делу самое прямое отношение. И без некоторых пояснений и предисловий вы не сможете ни понять, ни принять предложение, которое я к вам имею. Итак, полтора года назад, почти счастливая, я покинула этот остров и отправилась во Владивосток, где намеревалась немного пожить инкогнито, отдохнуть от всех этих каторжных впечатлений, если угодно. А, отдохнувши, отправиться дальше, в Европейскую Россию. Мое предписание запрещает жить лишь в столицах, да еще в двух-трех окраинных городишках, куда, признаться, меня совершенно и не тянет! Но паспорт, проклятый паспорт с поистине каиновой печатью: «крестьянка из ссыльнокаторжных»! Прибавьте к этому мое еврейское происхождение и общую известность. Во владивостокских гостиницах для Софьи Блювштейн не оказалось свободных нумеров! Мне едва не смеялись в лицо, объявляя это. Я попыталась снять домик или квартирку — но домовладельцы, едва взглянув на паспорт, с насмешками советовали мне идти селиться за черту оседлости, к евреям. Куда-то на окраину города…

— Сочувствую, мадам…

— Погодите, герр Ландсберг! Попытка поселиться в гостинице инкогнито была тут же пресечена местной полицией. Меня свели в участок и предупредили, что жить мне предстоит только под надзором полиции, и никакая анонимность допущена быть не может! Может быть, вы думаете, герр Ландсберг, что мне были рады в окраинных еврейских кварталах и местечках? Толстые жидовки встретили меня там еще хуже, чем русские хамы в фешенебельных отелях. Они визжали и брызгали слюной, что не допустят, чтобы где-то по соседству от их приличных домой обитала «всякая воровка и дрянь». Грозили выдергать волосы, выцарапать глаза, побить все окна, — коли я буду упорствовать. Тайный агент полиции, который не очень-то и скрывал свое назойливое присутствие, ухмылялся и не сделал ничего, чтобы я выполнила ихнее же, полицейское предписание! Верите ли, сударь, дошло до того, что я была вынуждена искать защиты от агрессивных соотечественников в полиции! Я! Я, которая их всегда как хотела, так и…

Рука посетительницы сжалась в кулачок, побелела в суставах, серьги качнулись и мелко-мелко задрожали. Ландсберг, при всей своей выдержке, сидел как на иголках, мысли в голове мелькали короткие, как телеграфные депеши. «Сошла с ума?» «Зачем она мне все это рассказывает?» «Куда она клонит?»

Посетительница успокоилась так же внезапно, как и пришла в неистовство. Серьги перестали дрожать и стрелять лучиками света, прозвучал короткий, даже кокетливый, как показалось Ландсбергу, смешок.

— А вы говорите — «свобода»… После многочисленных мытарств мне порекомендовали покинуть город Владивосток и определиться на жительство куда-нибудь подалее. Например, в Иман. Есть такой поселок в Приморском краю, герр Ландсберг. Там я, действительно, подобных сцен больше не испытывала.

— Мадам, я все же решительно не понимаю…

— Сейчас, я уже почти закончила свое вступление, господин Ландсберг! Финал уж близок! Итак, я оказалась в Имане, чем-то напоминающим мне наш Сахалин. Кругом нищета, поголовное пьянство, ежедневные драки, поножовщина… В лавку сходить — и то было страшно, поверьте! И полицейский надзор на все это. Ночь-полночь — в дверь колотят: открывай! Желаем, мол, убедиться, что поднадзорная на месте… Убьют кого, ограбят в поселке — полиция тотчас ко мне. Обыск, допрос — не имею ли отношения к сему?

Сонька помолчала, с еле слышным стоном побаюкала левую, закутанную в шаль руку. И неожиданно сменила тему:

— Имейте в виду, герр Ландсберг, вас ведь ждет то же самое! Вы ведь тоже хоть нынче и человек свободного состояния, однако с Сахалина уезжать не торопитесь, не так ли? Да-да, милостивый государь! И надзор, и злоба соседей, и презрение к бывшему каторжнику. Вот разве что в еврейские кварталы вас жить не сошлют, ха-ха-ха!

Ландсберг встал, вновь оперся руками об стол, откашлялся:

— Мадам, я вижу полную бесцельность нашей с вами встречи. Чисто по-человечески не могу вам не сочувствовать, однако смею напомнить, что в своих несчастьях винить вам надобно только себя, свою прошлую жизнь.

— Сядьте, сударь! — в голосе посетительницы зазвенел металл. — Сядьте, сейчас вы узнаете, зачем я к вам пришла!

Дождавшись, пока Ландсберг, помедлив, все же сел, Сонька уже почти спокойно сообщила:

— Мне требуется «сменка», сударь. Это единственная для меня возможность тихо и покойно дожить отпущенные богом годы. У меня в Харькове, знаете ли, две дочери взрослые остались! Да-да, в летнем театре, в труппе у Серафимовича состоят. Актерки… Последний раз я видела их бог знает сколько лет назад, совсем малышками. Я им писала несколько раз… Ответов, разумеется, нет — либо письма перехвачены полицией, либо барышни и вправду стыдятся такой матери, российской знаменитости! Они сами не пишут — есть добрая душа, иногда сообщает мне весточки о близких людях. Я хочу поехать к ним, все объяснить, увезти их куда-нибудь подальше от России. Они поймут, я уверена! И вы мне должны помочь, господин Ландсберг! Вы, единственный на Сахалине человек, который может мне помочь — неужто вы откажете мне?

Про «сменку», или «каторжанскую свадьбу», Ландсберг, разумеется, знал во всех подробностях. В том числе и из первых рук: именно такого горемыку-«сменщика» однажды порекомендовал ему взять к себе на службу приказчиком Михайла Карпов.

Да, все это ему хорошо знакомо. Но о какой «сменке» говорит Сонька, уже освобожденная от наказания, женщина свободного состояния?

Та не стала долго томить, легко объяснила, какой помощи ожидает от Ландсберга.

— Вы, сударь, коммерсант, часто по торговым делам и во Владивостоке бываете, и до Японии, слыхала, добирались. Ну, Япония мне без интереса, а вот во Владивостоке, сударь мой, я успела отыскать тамошнее благотворительное «Общество призрения вдов и сирот». Визит туда нанесла под именем баронессы фон Дитрих. Да, ради дела пришлось тряхнуть стариной. Пожертвовав вдовам и сиротам малую толику денег, я раздобыла список интересных мне вдов. А затем и свой реестрик составила, попросив аттестовать мне несчастных. Этот реестрик я вам сей же час предоставлю, господин Ландсберг…

Посетительница ловко вытянула откуда-то из-под шали на левой руке свернутый лист бумаги, положила перед собой на стол и даже погладила здоровой рукой.

— Моя настоятельная просьба к вам, сударь, такова: нынче же, с началом навигации и каботажного плавания поехать в город Владивосток, встретиться с означенными в моем списке дамами и уговорить одну из них перебраться на Сахалин и остаться здесь под моим именем…

— Однако! — Ландсберг откинулся на спинку стула и в изумлении качнул головой.

Сонька, словно не замечая произведенного эффекта, деловито продолжила:

— Да, чуть не забыла: все они православного вероисповедания и очень набожны. Поэтому я воспользовалась визитом во Владивосток епископа Камчатского, Курильского, Благовещенского и Приморского Евсевия. Владыка, как вы наверняка слыхали, прибыл во Владивосток 7 марта 1899 года и месяц спустя был возведен в сан архиепископа. Я пала к его ногам и получила благословение на переход в православие. Так что трудностей у моей «сменщицы» с отправлением обрядов на Сахалине не предвидится. Пусть только «сменщица» держится подальше от госпожи Таскиной, супруги главного тюремного надзирателя. Та выразила пожелание стать моей восприемницей при крещении, и может при случае не узнать своей «крестницы». Впрочем, это наверняка можно легко устроить, не так ли, господин Ландсберг?

Потрясенный цинизмом услышанного, Карл долго молчал.

— Сударь, вы, кажется, торопили меня с изложением дела, — насмешливо заговорила Сонька. — Торопили, а сами молчите, словно язык проглотили! Только не вздумайте изображать тут негодование и благородство! Я, милостивый государь, вашу историю еще на воле во всех российских газетах читала! Двух невинных стариков зарезали в Санкт-Петербурге, за то и в каторгу попали. То, что настоятельно прошу вас сделать, не низко и не подло. И уж вряд ли более противоречит понятиям офицерской чести, нежели убийство вашего благодетеля и его прислуги! Молчите? В таком случае позвольте резюмировать! Только прежде…

Сонька резко встала с места, быстро подошла к двери в акушерскую и распахнула ее, желая проверить — не подслушивает ли кто? Ольга Владимировна стояла у дальнего окна и нервно ломала пальцы. Удовлетворенная увиденным, Сонька сделала ей успокаивающий жест и снова плотно прикрыла дверь.

— Так вот, господин Ландсберг! Извольте взглянуть на мое дело разумно и взвешенно. Помогая мне, вы никому не сделаете зла и подлости! Никому! Несчастная вдова получит от вас крупную, надеюсь, сумму — достаточную для безбедного существования и ее, и немногих бедных и больных родственников. Таковые есть у всех дамочек моего реестра, можете убедиться! Без моего вмешательства все эти чахоточные просто передохнут, и очень скоро — без надлежащего лечения, поездок на целебные воды и прочее. Вы спасете меня, дав мне возможность покойно дожить старость без того, чтобы кто-то тыкал в меня пальцем, насмешничал и обижал. А мои дочери — разве эти несчастные не заслуживают лучшей доли? Да, я виновата, — но почему они должны искупать родительские грехи?! Почему не дать мне возможность исправить причиненное по молодости и моему легкомыслию зло?