Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 36)

К концу таежного ужина избушка окончательно протопилась, стало жарко. В щелях бревенчатых стен кое-где заблестели капельки выступившей смолы. Пока Ландсберг курил на улице, Дитятева снова переоделась в привычную одежду — длинную темную юбку и кофточку, лишь прибавила к наряду неизвестно для чего захваченную нитку бус.

Убрали со стола. Ландсберг расстелил на полу перед печкой несколько шкур, принес из сеней короткие чурбачки.

— Это вместо кресел, — пошутил он. — А печка пусть камином будет на сегодня. Устраивайтесь, Ольга Владимировна! Спать захотите — говорите без стеснения! Вы сегодня такой променад совершили — спать крепко будете, обещаю! Без сновидений!

— Мне всегда сны сняться, — покачала головой Дитятева. — Иногда такие странные, двойные какие-то.

— Это как же?

— Ну, один сон обычный — ходишь где-то, бежишь, разговариваешь. И тут же вроде я со стороны наблюдаю за собой, опекаю себя спящую. Ежели падать, допустим, во сне приходится — я-вторая себя первую успокаиваю: не трусь, мол, это же сон! Смешно?

— Не знаю, право…

— Расскажите что-нибудь о себе, Карл Христофорович! — попросила Дитятева. — Я ведь много чего о вас не знаю, хоть и женой перед людьми почитаюсь… Ну, хоть о детстве своем. Я ведь, признаться, никак вас маленьким представить не могу!

— У меня было очень холодное детство, Ольга Владимировна, — вздохнул Ландсберг. — Но это я понял, когда повзрослел… А пока был мальчишкою — полагал, что все так живут. Взрослые занимались хозяйством, я с сестрами был предоставлен самому себе. Старший брат Генрих помогал отцу и вместе с работниками целыми днями пропадал в полях или в кузнице. Зимними вечерами семья собиралась в каминной — но и там каждый занимался своими делами. Генрих возился со счетами и какими-то бумагами, мать вязала в уголке вечные носки. К отцу часто приходили соседские старики-помещики. Они пили пиво и говорили о старых временах. Мне только и оставалось слушать их рассказы — причем задавать какие-то вопросы я никогда не осмеливался — это в нашей семье не было принято. Больше всего я любил слушать про своих далеких предков-крестоносцев. Про их походы во имя спасения гроба господня, про сражения… Потом брат отвез меня в Санкт-Петербург, на военного учиться. Фельдфебель, классный дядька в школе вольноопределяющихся, был чем-то похож на моего отца. Он был очень строг и совершенно не обращал внимания на мальчишек-юнкеров. И в то же время ни одна наша проказа или отступление от военного устава не проходила мимо его внимания… Но вы, кажется, спите?

Ландсберг, не получил ответа, прислушался к ровному дыханию молодой женщины, подбросил в печурку дров и поглубже зарылся в шкуры в своем углу.

Ко времени пробуждения Ольги Владимировны Ландсберг успел совершить лыжную вылазку к местам, где были разбросаны отравленные приманки для лисиц. Вернулся Карл не с пустыми руками: два охотничьих трофея, один из которых оказался чернобуркой, уже лежали в сенях, упакованные в мешки.

К его возвращению избушка уже заметно выстыла, и холод заставил Ольгу Владимировну во сне с головой залезть под покрывала и медвежью шкуру. Стараясь не шуметь, Карл принес из сеней несколько поленьев, затопил печку и поставил на огонь чайник. Однако, как Ландсберг не старался, Ольга Владимировна все-таки проснулась. Из-под шкуры показались глаз и прядь волос.

— А я, кажется, уснула вчера и не дослушала ваш рассказ, — повинилась Дитятева. — Так что вам вечером кое-что придется повторить! Вы не возражаете?

— Доброе утро, Ольга Владимировна! — улыбнулся Ландсберг. — Разговоры разговаривать — не мешки таскать: конечно, расскажу, коли интерес имеете. Извините, разбудил своими хозяйственными делами… Впрочем, таежникам долго спать не положено-с! Как вам на новом месте?

— Ой, вы знаете, выспалась! И ничего во сне не видала, спала как убитая. Доброе утро, Карл… Христофорович.

— Я сейчас выйду, а вы вставайте, «чистите пёрышки»! Десяти минут вам хватит?

— Хватит и пяти! — весело сообщила Дитятева.

Когда Ландсберг через пять минут вернулся, чайник уже весело шумел на печке, а Ольга Владимировна, привела в порядок свое ложе и грызла найденный сухарь.

— Вчера ваша слушательница бессовестно заснула, — с милой улыбкой сообщила она. — Кажется, вы рассказывали о том, как над вами строжился фельдфебель… А когда вы расскажете мне, что было потом? Сначала, наверное, вы займетесь своими охотничьими делами? Или… Или мы вместе займемся?

— Как вам будет угодно, Ольга Владимировна. Тем более что в дальний распадок я уже успел с утра пораньше сбегать. Осталось проверить четыре приманки — это совсем близко. Так что — как хотите. Либо отпустите меня на часок, либо вместе прогуляемся.

— Прогуляемся! — сразу решила Дитятева. — Хочу проверить, как усвоила вчерашний урок хождения на этих ваших лыжах!

— Тогда предлагаю отправляться прямо сейчас. Нагуляем аппетит, вернемся и позавтракаем, согласны?

Вечером, когда «супруги» снова улеглись по своим углам избушки, Ландсберг, словно вспомнив, вдруг спросил:

— Не жалеете, что мое брачное предложение осенью приняли? Если честно, а? Я ведь знаю, Ольга Владимировна, нелегко вам в посту приходится. Супругом-каторжником попрекают вас «добрые» люди, презрение выказывают.

— Привыкла уже я. Приспособилась, знаете ли… Не ругаюсь в ответ, обиду и боль свою не показываю. Обидное что-то скажут постовые кумушки — а я в ответ улыбаюсь им. По-доброму улыбаться стараюсь. И вы знаете, Карл Христофорович, помогает!

— Спасибо вам. Вот, видите, а говорят, что мудрость только в старости приходит к человеку. Вы такая молодая, а способ действий выбрали верный.

Поленья за открытой дверцей печки давно уже прогорели, съежились и стали черно-багровыми, пышущими жаром остовами. Лишь изредка короткие язычки огня вырывались на тлеющую поверхность, ярко вспыхивали и тут же обессилено гасли. Ландсберг накинул овчинный полушубок, вышел из избушки, закурил, прошелся по нетронутому снегу небольшой полянки. Тишина в тайге стояла прямо-таки оглушительная, до звона в ушах. Черные силуэты деревьев еле виднелись на фоне такого же темного, беззвездного неба.

Он покосился на единственное оконце заимки, тускло желтевшее через навешенную изнутри тряпицу. Вздохнул: может, действительно не стоило так откровенничать? Не спрашивала ведь ни о чем… Теперь уж наверняка уедет с первым пароходом, ни за что не останется рядом с… убийцей. А что будет с ним? Неужто вот так и проживет на проклятом острове до старости? Будет, конечно, что-то делать, занимать ум и руки работой. Охоться вот так станет, торговлишку заведет. Михайле, компаньону своему, он пока еще нужен, тот надолго к нему «прислонился». Но поговаривает уже про скуку смертную, «наядам» сахалинским с тоскою вслед смотрит. Заведет себе скоро утеху в виде сожительницы, и останется он, Ландсберг, совсем один…

Он докурил сигару, аккуратно затоптал в снег окурок, растер лицо жестким снежком. Сам себе Ландсберг не хотел сейчас признаться, что просто боится возвращаться в избушку. Ольга Владимировна, наверняка шокированная услышанным за эти два дня, будет, скорее всего, холодна и молчалива. Скрипнула дверь, в светлом прямоугольнике возник силуэт Дитятевой в накинутом на плечи платке.

— Карл Христофорович, вы где? — окликнула она. — Замерзнете ведь, возвращайтесь в дом! Наконец, я тоже хочу прогуляться перед сном, неужели не понимаете?

— Иду уже! — Ландсберг боком прошел мимо посторонившейся Ольги Владимировны, притянул дверь и побыстрее улегся на шкуры, в противоположном от лежанки углу.

Она быстро вернулась после «прогулки», потопталась у двери, ища на ней какой-нибудь запор или, на худой конец, крючок. Не нашла, недоуменно спросила:

— А дверь на ночь как запирается, Карл Христофорович?

— Гм… От кого ж в этакой глухомани запираться? Впрочем, извольте, я могу что-то наскоро придумать, но…

— Боязно… Но если вы считаете, что не надо…

Дитятева легко прошла к своей лежанке, задула лампу, пошуршала одеждой. В избушке стало совсем тихо, только последние угли тихо потрескивали в печке.

— Так я жду продолжения, Карл Христофорович! — напомнила Дитятева. — На чем вы вчера остановились?

Ландсберг подкинул в печь несколько поленьев, забрался в свою «берлогу» под дверью.

— Как я уже упоминал, Ольга Владимировна, детство у меня было холодным. Да и потом, в Петербурге, куда меня отвез учиться на военного брат, было, откровенно говоря, не теплее…

Голос Ландсберга звучал ровно. Время от времени он замолкал, прислушиваясь к дыханию Дитятевой: не уснула ли? Но та всякий раз немедленно уверяла:

— Я не сплю! Продолжайте, пожалуйста!

— Извольте! Итак, после окончания школы вольноопределяющихся я сразу же попросился на войну, в Туркестанскую экспедицию генерала Кауфмана. Мог бы, признаться, остаться и в Петербурге — но… Лишних средств моя семья не имела, а я был слишком горд, чтобы просить. Между тем, офицерская жизнь в столице предполагала большие расходы, а в боевых походах офицерское жалованье было несравнимо выше…

Ландсберг говорил еще с полчаса, и замолк, когда рассказ вплотную подошел к убийству Власова.

Помолчав, Дитятева тихо сказала:

— Спасибо вам за откровенный рассказ, Карл Христофорович. Я… Я чувствую, что жизнь вам пощады не давала…