Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга третья (страница 35)
— У меня есть теплая одежда! — возмутилась Дитятева. — Кофты, юбки шерстяные, шаль…
— Это не таежная одежда, — покачал головой Ландсберг. — Ежели в зимнюю тайгу без соответствующей экипировки попасть — пропасть можно! Я вам, Ольга Владимировна, у знакомого гиляка, Василия, подходящую одёжку найду. У него жена сама шьет, из меха. Штаны, телогрейки, полушубки. Арктическое, пардон, белье у меня лишний комплект найдется, я у норвежских китобоев прошлой зимой разжился.
— Мужское белье? — Дитятева сморщила нос и вздохнула. — Ну, раз так положено, извольте! Оденусь, как китобой. Вернее, как китобой, потерпевший кораблекрушение и попавший на дикий остров. Только тогда, прошу, давайте пораньше из дома выйдем. Не приведи господь — пациентки меня увидят — последние разбегутся!
Супруги посмеялись, а потом Ландсберг вспомнил:
— Да, но вы пришли по какому-то делу, а я вас отвлек своими ружьями и таежным живописанием, Ольга Владимировна. Я вас слушаю?
— Я, собственно… Я хотела… Право, вы меня действительно заговорили, Карл Христофорович! — не нашлась Дитятева и очень мило покраснела. — Я попозже зайду, ежели вспомню…
В назначенный для экспедиции день сытая тройка лошадей из конюшни окружного начальника мигом домчала Ландсберга и Дитятеву до села Рыковское, где на околице их уже ждали нарты и каюр-гиляк с христианским именем Аввакум. Восемь гиляцких лаек, обличьем и статью необыкновенно похожих на волков, при приближении седоков нетерпеливо заскулили.
— Здравствуй, Аввакумка! Вот и мы! Не тяжело будет твоим псам троих везти?
— Здравствуй, Карла, — гиляк языком и губами ловко перебросил короткую трубку в угол рта, прищурился на Дитятеву. — Однако, бабу свою на охоту взял? Одет баба правильно, а стрелять, капканы ставить умеет?
— Аввакумка, сколько раз тебе говорить — нельзя так женщин называть, — рассмеялся Ландсберг. — Не баба, а женщина! Дама! Моя женщина всё умеет, даже лечить!
— Тогда правильный бабу взял, — серьезно кивнул Аввакум и протянул Ландсбергу бич. — Держи! Однако, нарта сам поведешь. Я брата дождусь и по следам твоим поеду. Долго на заимке своей будешь? Когда за тобой нарта прислать?
Ландсберг повернулся к спутнице:
— Два дня, как договаривались? — и уже Аввакуму: — Через два дня на третий, с утра пораньше. Сможешь?
— Твоя платит, мой возит! — пожал плечами гиляк. — К собакам сам не подходи, однако. Злые шибко. Нарты к трем соснам привяжешь, я найду.
— Хорошо, Аввакумка. Не забудь — на третий день меня заберешь! — Ландсберг протянул гиляку обусловленную плату и пригласил спутницу. — Прошу, Ольга Владимировна! Садитесь ближе к краю нарт, я на ходу запрыгну, когда собаки ход наберут. Заранее прошу прощения, если толкну или задену вас — тут, знаете ли, своя специфика!
Ландсберг дождался, пока спутница неловко с непривычки усядется на нарты, щелкнул бичом, засвистел по-разбойничьи. Лайки напряглись, налегли на постромки, завыли и понеслись вперед. Ландсберг побежал рядом с нартами, улучил момент и повалился на них, впереди Дитятевой.
— Держитесь! Ниже держитесь, Ольга Владимировна. Лучше всего прилягте на меня, не стесняйтесь. На кочках нарты сильно мотает. И лицо от ветра берегите…
Разогнавшаяся упряжка вихрем пронеслась по опушке леса и малое время спустя свернула в редколесье. Здесь собаки, проваливаясь в глубокий снег едва не по брюхо, сами сбавили ход. Ландсберг взялся за шест, направляя нарты между кустами и могучими стволами лиственниц.
Миновали перелесок, упряжка снова очутилась на опушке, и Ландсберг закричал на собак, защелкал бичом. Так двигались около двух часов — то быстрее, то медленнее. В ложбинах Ландсберг соскакивал с нарт, облегчая собакам тяжкую работу. Тайга обступала со всех сторон, серое небо в сплошных тучах лишь обрывками мелькало над головой.
Дитятева полулежала на нартах, уткнув голову в свернутую валиком меховую полость, и лишь изредка с опаской поднимала глаза.
Наконец упряжка по команде Ландсберга остановилась: перед путешественниками была сплошная стена могучих стволов.
— Все, Ольга Владимировна, приехали! Дальше нарты не пройдут, встанем на лыжи. Вставайте, вставайте, надо размять ноги!
Собаки уселись в снег, выгрызая лед, образовавшийся между подушечками на лапах и с любопытством поглядывая на седоков. Дитятева с трудом поднялась на ноги, начала топать затекшими ногами в меховых гиляцких сапожках.
— Далеко ли еще до вашей заимки, Карл Христофорович?
— Версты три, не более. Я на лыжах за час пробежал бы. С вами — не знаю, — засмеялся Ландсберг. — Ну что, Ольга Владимировна, сколько раз уже пожалели, что ввязались в сию лесную авантюру?
— Пока интересно. — Дитятева все ж с опаской огляделась по сторонам. — А здесь и правда диких зверей нет? Медведей, волков?
— Волки только изредка с той стороны пролива по зимнему времени переходят, своих на Сахалине, как местные охотники-гиляки уверяют, нету. А медведи зимой в берлогах своих спят, до весны их не увидеть. Разве что потревожить… Видите во-о-он там, под корнями упавшей ели сугроб? Вполне может быть, что как раз там Михайла Потапыч и лежит, зиму пережидает, лапу сосет.
— Ой… А мы говорим громко… Пойдемте поскорее отсюда, Карл Христофорыч! — взмолилась Дитятева.
— Шучу я. Вряд ли здесь медведь на зиму устроился — они в самую глушь забираются обычно. Но идти надо, вы правы. Часа через три стемнеет совсем. Вот ваши лыжи, Ольга Владимировна. Позвольте, я помогу их закрепить. Стойте ровнее, обопритесь на меня, пожалуйста!
Ландсберг присел на корточки, привязывая широкие самодельные охотничьи лыжи к сапожкам Дитятевой.
— А отчего на лыжах мех снизу? — полюбопытствовала она. — Нешто для тепла?
— Для тепла — ваши сапожки и прочая обмундировка, — рассмеялся Ландсберг. — А сей мех придумали умные люди к лыжам прибивать, чтобы по склонах вверх легче забираться было. Чтобы назад не скатываться. Это с оленьих ног мех. Когда лыжа вперед по снегу едет, шерстинки скользить помогают. А ежели назад, против шерсти, то в снег упираются.
Ландсберг привязал свои лыжи, дал последние указания:
— В тайге рядом не ходят, к сожалению. Я пойду вперед, лыжню пробивать, а вы, Ольга Владимировна, след в след идите. Не спешите, приноровитесь. Ну, давайте попробуем!
Не обошлось без казусов. Не привыкшая к подобному способу хождения молодая женщина несколько раз запиналась, падала. Ландсберг дружески, необидно посмеиваясь, всякий раз помогал ей подняться, заботливо отряхивал от снега, указывал на ошибки. Ольга Владимировна раскраснелась, хохотала над своими падениями звонче спутника и упрямо шла и шла вслед за ним. К концу пути, когда между молодым осинником замаячила долгожданная заимка, Дитятева почти совсем уже освоилась с лыжами, и с последнего пригорка лихо скатилась самостоятельно и даже не упала.
— Ну, вот и пришли, Ольга Владимировна. Вот мои лесные, так сказать владения, — Ландсберг широким жестом показал на низенькую избушку с пристроенными большими сенями. — Добро пожаловать! Сейчас печку затопим и чаем греться будем!
Испытующе поглядев на чем-то явно озабоченную спутницу, Ландсберг сообразил: весь день с утра они были в дороге, не расставаясь ни на минуту. Он и сам чувствовал явную потребность уединиться где-то в укромном уголке.
— Вот что, Ольга Владимировна, — решительно сказал он. — Домишко выстыл, там сейчас неуютно. Вы пока обойдите сторожку, оглядитесь, воздухом таежным подышите, пока не стемнело. А я в домике всё приготовлю и позову вас. Хорошо?
— Да-да, Карл Христофорович! — с благодарностью и облегчением улыбнулась Дитятева. — А я пока погуляю тут…
Минут через десять она без приглашения зашла в избушку. За это время Ландсберг успел вынуть из сделанного в сенях тайника под полом свечи, лампу, несколько оленьих и медвежьих шкур, немудрящие припасы. В печке весело трещали березовые поленья, небольшой запас которых также хранился в сенях. Иней на стенах съежился, потемнел, на полу блестели лужицы воды.
— Максимум через час тут все высохнет, сырости не будет чувствоваться, и будет очень уютно, — сообщил Ландсберг. — Вы проходите, проходите ближе к огню! Тулупчик пока не снимайте, я сейчас все приготовлю…
— Давайте я на стол помогу собрать, — решила Дитятева. — Мешок наш где?
— Вот он, — Ландсберг поднялся от печки. — Я вам помогу. Хозяйство таежное, не городское. Специфика-с!
Немного погодя, сидя за столом и держа обеими руками кружку с горячим чаем, Дитятева критически обозрела стол, покачала головой:
— Надо же! Сколько мы всего, оказывается, с собой везли! Вы даже пельмени где-то ухитрились раздобыть! И лампу керосиновую…
— Ну что вы, Ольга Владимировна! С собой, кроме ружей и самого необходимого, у меня ничего и не было! Таежные припасы — это что-то вроде закона лесного. Соль, спички, сухари, бутылку с чем-нибудь согревающим таежники в заимке всегда держат. Не хозяину, так другому путнику пригодится, если набредет на заимку. Пельмени замороженные я еще с месяц назад здесь оставил. И лампу с собой не вез. Дровишки сухие, видели, наверное, в сенях припасены. Запас керосина. И шкуры медвежьи — видите, целый угол заняли! Не всё открыто, правда, держать приходится — Сахалин все-таки не Сибирь-матушка. Это там обобрать лесную избушку страшным грехом почитается. В Сибири, мне бывалые люди рассказывали, у лихого человека и рука не поднимется что-нибудь из заимки украсть. А в наших сахалинских пенатах добрые люди, почитай, и не ходят по тайге… Забредет беглый бродяга голодный — что не съест, то с собой утащит. Ну какой с него спрос…