Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 84)
Тем не менее рядом кто-то был! Чуть повернув голову, Ландсберг скосил глаза на дверь камеры – и тут же обнаружил, что она почти наполовину распахнута. Почти одновременно слух Карла уловил чье-то сдерживаемое прерывистое дыхание. Некто был совсем рядом, за спинкой койки! Позднее, вспоминая эти минуты, Ландсберг припомнил, что не испугался, а подивился неожиданному ночному визиту.
– Кто тут? Что вам угодно, сударь? – кашлянув, спросил он.
И в это самое мгновение какая-то смутная тень метнулась из темноты, кто-то навалился на лежащего Ландсберга, чьи-то руки зашарили по его лицу и груди. Карл попытался стряхнуть с себя напавшего, но атака была слишком стремительной.
– Да кто тут? – успел прохрипеть Ландсберг. – Что вам…
И тут же вопрос сменился хрипом: острое лезвие проникло в верхнюю часть груди, пересекло дыхание. Ландсберг боролся с напавшим, хватал его за одежду стаскивал с себя и одновременно пытался подняться. В ране полыхнула острая боль: убийца дернул за воткнутое в жертву лезвие и теперь уже сам вырывался из цепких рук Карла. Вот он рванулся изо всех сил, затрещала рубаха, которую Ландсберг удерживал мертвой хваткой. Карл попытался вслепую ударить нападавшего, но не попал. Убийца рванулся и бросился к двери камеры, звучно топоча босыми ногами. Его тень на мгновение закрыла дверной проем и скрылась.
От возни и движения застоявшегося в неподвижности воздуха в камере догоравший фитиль свечи, затрепетав, погас. В кромешной темноте Ландсбергу, наконец, удалось выбраться из койки, но тут же ноги его подкосились, и он сполз на пол. В плече и груди невыносимо жгло, теплые струйки крови потекли по телу вниз, к животу.
Чуть переведя дыхание, Карл осторожно нащупал место удара, и тут же понял, что в груди все еще торчит лезвие. Военный опыт тут же подсказал: вонзившийся в грудь клинок пока вынимать нельзя! Это было чревато внутренним и наружным кровотечением. Превозмогая все усиливающую боль, Карл пополз к двери, успев удивиться, что топот убегавшего убийцы не привлек внимания тюремщиков. Один из них обычно сидел у двери караульного помещения – совсем недалеко от камеры Ландсберга. Нынче коридор отделения, скудно освещенный тремя лампами, был совершенно пуст.
Ландсберг открыл рот, чтобы громко позвать на помощь, но из груди вырвался лишь тихий сип. Оставляя за собой кровавый след, он пополз к караулке. Несколько раз Карл останавливался, чувствуя, что теряет сознание. Добравшись до служебного помещения, Карл из последних сил ударил табуретом в полуоткрытую дверь и снова позвал на помощь. Теперь приставники проснулись, чем-то загромыхали, и с револьверами в руках выскочили в коридор. Они, наконец-то, вспомнили про устав, и, держа револьверы наизготовку, метнулись по коридору в разные стороны, поспешно замыкая двери всех камер. Покончив с этим, один из приставников склонился над раненым, а второй, громко свистя, бросился к входным дверям отделения и загромыхал сапогами по лестнице.
Во дворе тюремного замка поднялась суматоха. Вспыхнули факелы, послышался топот сапог и команды дежурного офицера. Ударил медным басом большой колокол. Ничего этого Карл уже не видел и не слышал…
Очнулся он от холодной воды, которую кто-то щедро плеснул ему в лицо. Ландсберг открыл глаза и увидел склонившегося над ним караульного офицера. За ним маячили лица солдат и тюремщиков.
– Очнулся, брат? – офицер дохнул Карлу в лицо смесью крепкого табака и винного перегара – Теперь слушай! Ты живой и пока пребываешь на этом свете. Сейчас я выну у тебя из раны заточку, потерпи!
– Погодите, господин офицер! – запротестовал Карл. – Я воевал, и не раз видел подобные проникающие ранения. Может, лучше дождаться доктора – чтобы избежать внутреннего кровотечения?
– Ишь ты, грамотный какой! – хмыкнул офицер. – Доктора ему подавай! У нашего доктора хоть и квартира в Литовском замке есть, он все одно ночует тут редко. Долго ждать придется, брат! Не раньше, как до утра! Ты уж доверься мне – пороху понюхать довелось, не сумневайся! И заточки такие знаю – их из столовых ложек тут мастерят. Всажена заточка неглубоко, между вторым и третьим ребрами, вряд ли до легких достала. Ну-ка, выдохни посильнее! Боль чуешь? Ну вот, и пузырей кровавых не пускаешь! Держись!
Офицер легко выдернул заточку и прижал к ране поданную приставником тряпицу. Показал Ландсбергу окровавленное лезвие:
– Видишь? Вот на столько в тебя вошло! – он показал пальцем. – Плохо, что заточку шевелили, края раны разошлись. Придется, брат, еще потерпеть!
Офицер повернулся к приставникам и распорядился:
– Тащите сюда карболовую жидкость, нитку потолще, да иглу побольше, живо!
– Дык без доктора как же? – засомневался старший приставник.
– Слушай, дурак, что тебе говорят! – рявкнул офицер. – Я твоего арестанта для каторги спасаю, а тебя от взыскания за недосмотр! И тряпицу почище поищи! Водочки не забудь!
– Откель у нас тут водочка! – отвел глаза приставник.
– Оттель! – передразнил офицер. – Поищи, поищи! Думаешь, я на каждого арестанта время бы свое тратил? А тут вижу: офицер! И не шаркун дворцовый, а настоящий, боевой! Водкой нитки намочу, иглу прокалю огнем. Двух стежков хватит, чтобы кровь остановить – а утром доктор явится, тебя же и похвалит!
Рана была стянута тремя стежками суровых ниток, обильно полита карболовой жидкостью и перевязана. Все болезненные процедуры Ландсберг вытерпел, не издав ни единого звука, а потом неожиданно для себя почувствовал себя достаточно окрепшим для того, чтобы добраться до камеры на своих ногах, лишь поддерживаемый приставниками.
Его уложили на койку и тут же устроили первый допрос. И тюремщики, и офицер охраны на все лады пытали Карла – не рассмотрел ли он напавшего на него? Тот молчал и отрицательно мотал головой.
Когда офицер, потеряв терпение, ушел в свою караулку, приставники, пошептавшись, принесли Ландсбергу добытую где-то бутылку сладкого церковного вина. Настоятельно рекомендуя поправить здоровье и восполнить потерю крови, они принялись уговаривать Карла молчать относительно их ночного отсутствия на посту. Похоже, они не слишком терялись в догадках относительно личности напавшего на Ландсберга убийцы. Однако в один голос уверяли, что следы нападения ведут в отделение для каторжных. И что нападение на Карла – не что иное, как месть матерых уголовников за убитых и покалеченных им собратьев.
Ландсберг помалкивал, хотя был уверен, что пост приставников был оставлен ими ночью не случайно. И кончик ниточки был у него в руках – причем в буквальном смысле! Приведенный в сознание офицером, Ландсберг обнаружил у себя в зажатом кулаке оборванную завязку от серой рубахи – в такие были одеты поголовно все арестанты. По этой улике он рассчитывал найти нападавшего сам – вряд ли тот до утра успеет отыскать подходящую тряпицу, чтобы смастерить новую завязку. И, приняв такое решение, попросил:
– Дозвольте, господа охранители, во время утреннего пересчета вместе с вами по строю пройти! Вдруг злодей себя как-нибудь выдаст…
Делать нечего, тюремщики согласились.
Ранним утром, шагая вдоль строя арестантов чуть позади производящих подсчет приставников, Ландсберг сразу определил ночного «гостя». Тот в волнении переступал с ноги на ногу, угодливо улыбался направо и налево, и когда Карл поравнялся с ним, и вовсе потупил взор. Нижняя завязка на его рубахе была вырвана с корнем.
Ландсберг, не подавая виду, прошел мимо, а когда пересчет был закончен, в ответ на молчаливый вопрос тюремщиков отрицательно покачал головой: мол, не признал никого!
О ночном происшествии было доложено смотрителю замка, его превосходительству Сперанскому. Тот вызвал к себе ночную смену приставников отделения для благородных и долго топал на них ногами, не стесняясь в неподобающих дворянину выражениях:
– Как же так, мать вашу так и этак, вы могли не заметить, что по коридору мимо вас кто-то шляется?! Дрыхнете на службе, лишенцы? Служба вам в тягость? Так я не держу никого, так-разэтак-перетак!
– Не угодно ли будет вашему превосходительству допросить самого осужденного Ландсберга? – робко оправдывались тюремщики. – Он подтвердит, что ночью мы были на посту! Бдили, так сказать…
– Бдили они! Почему двери камер на ночь не запираете? Жопы свои лень лишний раз поднять? Ландсберга до отправки этапа запирать днем и ночью! Слышите, разгильдяи?
Предложение самолично допросить Ландсберга Сперанский категорически отверг. Залпом выпив стакан воды, он заявил:
– Только мне и дел, что беседы беседовать со всеми висельниками и убийцами из Литовского замка! Может, всех арестантов вашего отделения на чаек пригласить?! И про Ландсберга мне больше не сметь напоминать! Когда же я от него избавлюсь?
– Дозвольте напомнить, ваше превосходительство, что по тюремному уставу в отделении для благородных арестантов двери камер…
– Молчать! Обоих негодяев перевожу на два месяца в отделение для отпетых! Там вас каторжники научат бдительность блюсти! Пошли вон, свиньи вонючие!
В помещении для свиданий нынче стоял громкий шум – несмотря на все призывы тюремщиков «не повышать голос», десятки людей на скамьях по обе стороны барьера едва ли не кричали, чтобы быть услышанными.
Тюремщик, проводивший Ландсберга в помещение для свиданий, у дверей придержал его за локоть: