Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 86)
– Убийца неопытным оказался, – вынес вердикт доктор. – Либо вы, господин осужденный, вольно или невольно остановили его руку на полпути…
Карл не спорил. Однако, припоминая мгновения скоротечной ночной схватки, он не мог отделаться от ощущения некоей театральности в том поединке. Он точно помнил, что перехватил руку с лезвием уже после того, как ночной визитер нанес удар. Помнил Ландсберг и то, что противник перед ударом торопливо ощупывал его грудь, словно искал наиболее уязвимую часть тела жертвы. Но удар-то получился неглубоким! Ударь недруг Карла заточкой под ребра или в живот – последствия для раненого могли был гораздо печальнее!
Прошло два дня, как он попросил тюремщиков предоставить ему нового уборщика, Ефимку. Но тюремщики словно забыли о его пожелании, и Карл был этому даже рад. Он не собирался игнорировать предсмертный наказ Васи Печонкина, но испытывал к собственной судьбе глубочайшее равнодушие. Не пугало Ландсберга и предстоящее переселение в многолюдную камеру с матерыми уголовниками: чему быть, того не миновать!
Необычные шаги в коридоре привлекли внимание. Чередовалось шорканье тюремной обувки и грузные постукивания по полу чего-то тяжелого. Перед дверью камеры Ландсберга необычные звуки замерли, кто-то откашлялся и стукнул по косяку:
– Дозвольте взойти, господин хороший, – раздался хриплый бас.
На пороге возникла необычная фигура.
Более всего посетитель Ландсберга походил на какого-то взъерошенного зверька. Под густой шапкой волос кустилась пегая борода, напрочь закрывающая щеки и оставляющая открытыми лишь щелки глаз и пуговку носа. Над глазами посетителя густо чернели мохнатые брови, постоянно шевелившиеся и оттого имеющие необычайное сходство с огромными гусеницами.
Одета фигура была в привычную взгляду длинную тюремную рубаху, доходящую до колен и такие же форменные штаны с множеством складок над ботинками-«котами». Обувка на левой ноге была необычной: вместо подметки к «коту» была прикреплена аккуратно обточенная деревяшка, обшитая по низу куском кожи. Отсюда и постукивание при ходьбе, – догадался Ландсбер, сразу вспомнив рассказ Васи-Василька об изуродованной морозом ноге Ефимки. Из рукавов высовывались лишь кончики пальцев – как и брови, они постоянно пошевеливались, словно жили независимой от хозяина суетливой жизнью.
Во всей нелепой фигуре посетителя было что-то комичное, лишь тяжелый взгляд из-под густых бровей был сердит и напрочь отбивал всякую попытку насмешки. Несмотря на маленький рост, в мужичке чувствовалась недюжинная сила.
– Дозвольте взойти? – повторила фигура и сделала несколько шагов вперед. – Баили, что надобность у тебя ко мне возникла – говори, господин хороший!
– Здравствуй, Ефим, – кивнул Ландсберг. – Должен передать тебе последний наказ Васи Печонкина. На моих руках в лазарете помер Василий. Тебя перед смертью поминал…
Ефимка взмахнул длинным рукавом, осенил себя крестом:
– Помер, стало быть, раб божий, – прохрипел он. – Вознесся, должно. Слыхал я про тебя, Барин, и от Васьки, покуда живой он был, и от других людев… Стало быть, последним ты с Печонкиным говорил, господин хороший? Ну тогда сказывай, что раб божий передать мне велел!
– Про должок твой Вася велел тебе напомнить, Ефим. И наказ передать – чтобы ты про тюремное житье-бытье в тонкостях мне рассказал. Поучил бы меня, стало быть, каторжанской науке. Поучишь?
Ефим, не сводя глаз с Ландсберга, переступил с ноги на ногу. Стукнула деревяшка на изуродованной ноге.
– Должки свои я завсегда помню, Барин. Только, полагаю, помер тот должок вместе с Васькой, земля ему пухом.
– Стало быть, не уговоримся мы с тобой, Ефим? – уточнил Ландсберг без особого разочарования. – Ну, Бог тебе судья! Ступай тогда.
Брови-гусеницы на лице старого каторжника поползли вверх:
– Эка, как ты быстро отступил, Барин! Гордый шибко, что ли?
– Просителем быть не привык!
– А как же наказ Васькин? Он ведь, слышь, не только мне наказ дал, но и тебе жить завещал с моей наукой.
Ландсберг пожал плечами. Повисла пауза.
– По «мокрому» делу ты в каторгу идешь, Барин, – помолчав, заговорил Ефим. – Не знаю, за что ты старика со старухой на воле порешил, и спрашивать не стану. А здесь ты, полагаю, продолжил по «мокрому» ходить, двух оглоедов за Ваську положил, да еще парочку до конца дней ихних заставил науку твою помнить. И сие, хоть и не божеское дело, а все одно – справедливое! Потому и помогу тебе, Барин! Присесть-то дозволишь?
Ефим угнездился на табурете, двумя руками расчесал густую поросль на щеках и без предисловий начал:
– Солонее всего в каторге мужичкам, которых от сохи на время взяли, да благородным арестантам навроде тебя. Случайный мужик в неволе глупым, как полено, становится, каждому сильненькому в рот заглядывает: что тот ни скажет – все для мужика от сохи истинно. У ихних благородиев коленкор другой. Ручки у них белые, слабые, к лопате да кайлу неприспособленные – особенно ежели кайлом цельный день махать надо. Артели каторжной начальство урок дает без оглядки на благородство происхождения. И тут любой мужичок, к тяжкому труду сызмальства приученный, евонному благородию завсегда фору даст. Благородный арестант потюкал кайлой али лопатой самую малость – и встал, передыху требует. А артели становиться никак нельзя: в ней все равны, и то, что барчук недоделает, остальным догонять придется!
Ландсберг усмехнулся и взял со стола лампу, которую на ночь подвешивали под потолок. Лампа была снабжена массивным кольцом для подвешивания на специальный крючок. Ухватив кольцо двумя пальцами, Ландсберг без труда разогнул его и бросил Ефимке на колени. Тот подхватил изуродованными пальцами железку, покрутил, попробовал согнуть – и вернул Карлу.
– Про твою силу немереную людишки во всем тюремном замке знают, Барин! – без почтения заявил Ефимка. – Верю: кайлу ты не бросишь, вровень с артелью мантулить станешь. Только прости – уважать тебя за эту силушку людишки не станут! И знаешь отчего? Оттого, что и этим ты от прочих людишек отличаешься!
– Стало быть, нету у меня возможностей стать среди каторжан своим человечком, Ефим? – криво улыбнулся Ландсберг.
Он вернул железному кольцу прежнюю форму и вставил его в ушко лампы.
– Отчего же? Тока показывая силу, будь завсегда уверен, что правда на твоей стороне, Барин! Но и нарочно показывать слабость, когда нужна сила, тоже нельзя: у людишек появится презрение. Шибко хитрым тебя посчитают!
Ландсберг подумал и сокрушенно покачал головой:
– Не пойму я твоих философствований, Ефим!
– Со временем поймешь! – Ефимка снова яростно почесал заросшее лицо, и Ландсберг успел увидеть под буйной растительностью на его бугристом лбу то ли шрам, то ли ожог странной формы. – Пока, Барин, давай о другом поговорим! Слыхал я, что деньжонки у тебя после свидания с братом водиться стали? Это дело хорошее: на каторге хрусты да монетки завсегда пригодятся! Одно плохо: тырить денежки надобно: не ровен час, тюремщики отберут. А то и друзья-товарищи на пересылке обчистят! Ну-ка, скинь «коты», Барин.
Ландсберг без возражений сбросил обувку и пошевелил босыми пальцами ног. Ефимка оглядел ступни и покачал головой:
– И ножки у тебя от «котов» уже сбиты… В замке-то ничего, а на этапе шагать много придется. Обезножишь! – Ефимка выдернул из веника прут, протянул Карлу. – На-ко, измерь ногу.
– Зачем?
– Сапожнику в поварском отделении тебе ботиночки закажу – любо-дорого! И шагать легко будет в новой обувке, и «нычки» добрые сапожник сделает! Двух рублей не жалко за такое удовольствие, Барин? Кожу на обувку мягкую поставит, хоть женись, хе-хе-хе!
Упрятав за пазуху отломанный по размеру ступни прут, Ефимка не успокоился:
– Нут-ко, встань спиной ко мне, Барин! Рост твой запомнить надо!
Закончив обмер, Ефим собрался уходить:
– Покеда, стало быть, Барин! Одежку тебе у каптенармуса замкового спрошу. Есть у него в вещевом складе тюремная форма польского образца. Там и пуговицы заместо завязок, и пояс накладной есть. Пуговки тоже для мелких «нычек» приспособим, коли рублишки для каптенармуса не жалко!
– Спасибо, конечно, Ефим! Держи денежки, – Ландсберг отсчитал требуемую сумму и с лишней рублевкой сунул Ефимке в руку. – А начальство тюремное как же? Не станет возражать против моих обновок?
– Начальству все едино, Барин! – хмыкнул Ефим. – Лишь бы арестантов поскореича на этап сбыть!
Он пересчитал деньги и протянул рубль обратно.
– А это лишнее, Барин! Не обижай, я наказ Печонкина исполняю!
– Ну, тогда и я исполню наказ Василька, – подмигнул Ландсберг. – Ты не спеши, садись-ка обратно!
Он достал из кувшина с водой доставленный накануне тюремщиками «мерзавчик» с водкой, наполнил чашку с отбитой ручкой – тоже пришлось у приставников спрашивать, не принято было в тюрьме из стаканов пить. И поднес Ефимке.
Тот благодарно прищурил глаза, истово вытянул водку и вернул чашку Карлу. Кивнул:
– А из тебя толк будет, Барин! Умеешь уважить!
Чуть склонив голову, Ефим будто прислушивался, как водка горячим комком спускается в желудок. Довольно кивнул:
– Хорошо! Табачку-то не найдется для закуски, господин хороший?
Ландберг с сожалением развел руками: чего нет того нет.
– Ладно, так посижу тогда, – согласился Ефим. – Помолчав, он остро взглянул на Ландсберга. – Слышали людишки, что себя, Барин, заточкой недавно «попотчевали»? Верно?