Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 87)

– Было дело, – кивнул Ландсберг. – Но, как видишь, живой-здоровый!

– Вижу. А откель «прилетело», не догадался?

– Мутное дело, – Ландсберг оглянулся на дверь и понизил голос. – Тюремщики той ночью отчего-то с поста своего ушли. Словно дорогу злодею освободили. Потом наперебой меня уверяли, что сия заточка – месть отпетых из каторжного отделения за своих, коих я на тот свет досрочно отправил. А исполнителя я вычислил Ефим! Из нашего отделения мужичонка.

Ефимка задумчиво покивал головой:

– Тюремщики, конечно, не своей волею колидор для злодея ослобонини – это ты верно догадался, Барин! А вот насчет «заказу» из каторжного отделения ошибаешься! Не стали бы приставники головами рисковать ради отпетых – это поперву! А второе – отпетые бы не стали тюремщиков в пособники брать, чтобы с тобой поквитаться. Не по каторжански это, верь мне!

– А тогда как же?

– Попугать тебя кто-то сильно желал, Барин! Не до смерти убить, а попугать! Кончить тебя – по горлу бы чиркнули. Али печонку рассадили бы…

– Что ж мне делать, Ефим? Прижать исполнителя? У него имя заказчика выведать?

– А толку-то? До заказчика ты все одно не доберешься, полагаю. Не в замке он! Живи как жил – со временем все узнаешь!

Ефим встал, с сожалением поглядел на кувшин, в который Ландсберг упрятал недопитый «мерзавчик», но просить добавки не стал – гордым был!

Провожая Ефима до дверей камеры, Ландсберг не удержался и спросил:

– Слушай, Ефим… Ты когда голову почесал, я на лбу у тебя шрам странный видел. Отчего такой?

– А-а, ты про царскую отметину… Гляди! – Ефим раздвинул руками волосы на лбу.

Ландсберг невольно отшатнулся: словно тавро на бычке, на лбу старого каторжника зияла глубоко выжженная буква «А».

– Извини, Ефим… А почему «А»? – не удержался опять Ландсберг.

Ефим хмыкнул:

– Оттого, что две другие буквицы на щеках раба божьего, – он разгреб густую щетину на скулах. – Тут «К», а на левой «Т». Все вместе «КАТ» получается. Убивец, то исть.

– М-да, – только и мог протянуть Ландсберг.

– Годик я не дотянул до манифеста Алексашки Второго, – криво усмехнулся Ефим, старательно маскируя волосами клеймо на лбу и щеках. – В одна тыща восемьсот втором годе мне тавро приложили, а через год Алексашка, слышь, клеймение-то и отменил. Про Европу, говорят, вспомнил, тьфу! Ну, жди с обновками, мил человек! Думаю, дня через три можно меня кликать! Прощевай пока!