Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 83)
– Молчать! М-молчать, полковник! Ты что же, негодяй, пытаешься и меня впутать в свои грязные прожекты? – завизжал Дрентельн, едва удерживаясь от того, чтобы не влепить Судейкину оплеуху. – Боже, с какими идиотами мне приходится работать! Это был твой план, полковник! И только твой! Или ты забыл о рапорте, который, к счастью, хранится у меня?!
– Виноват, ваше высокопревосходительство!
– «Виноват»! Разумеется, виноват! И потом – что за неуместная ирония, полковник? С поджогом и прочее! Ежели всякий… – Дрентельн проглотил готовое сорваться оскорбление. – Ежели каждый жандармский офицер будет советоваться со своим начальством о методах и способах выполнения им тайной миссии, то грош цена такому офицеру в базарный день! Ежели надо, делайте поджог! Крадите лошадь, голубем оборачивайтесь – но проникайте в потребные места незаметно, не привлекая внимания. Или, по крайней мере, делайте так, чтобы этот негодяй-смотритель замка не распускал свой болтливый язык перед каждой полицейской ищейкой!
– Виноват, ваше высокопревосходительство.
– А коли виноват, так и подчищай за собой! – Дрентельн, к немалому облегчению Судейкина, вернулся за свой стол, и уже спокойнее спросил. – Что мы можем немедленно организовать относительно смотрителя Литовского замка?
– Обвинение в злоупотреблениях! – немедленно отозвался, будто ждал этого вопроса, Судейкин. – Головой ручаюсь, ваше высокопревосходительство, что немедленная ревизия неизбежно вскроет злоупотребления и с денежными средствами, и с пожертвованиями, и махинации с кормежкой арестованных. Если же оных злоупотреблений нет, то они непременно появятся – с помощью моих ревизоров!
– Организуй, завтра же! Чтобы его самого, голубчика, под суд! Чтобы и думать забыл обо всем прочем!
– Слушаюсь! Захаренко, полагаю, тоже придется убирать – хотя жалко, не скрою! Опытный и даже весьма способный агент, ваше высокопревосходительство.
– О своей головенке думай! Не время о чужих печалиться, дурень!
– Слушаюсь! – Судейкин помолчал, оглянулся на дверь и сделал несколько шагов вперед, наклонился к столу Дрентельна. – Позволю себе высказать дерзкое предположение, ваше высокопревосходительство. Корень зла – Путилин! А он, осмелюсь напомнить, чуть ли не ежедневно головой своей рискует. По таким притонам шныряет, что и подумать жутко! Лично в поимках и прочих рискованных литерных мероприятиях до сих пор участие принимает…
Судейкин умолк, напряженно ловя в лице Дрентельна знак одобрения. Тот долго молчал, играя пальцами рук.
– Да, Путилин – голова бедовая, – прервал, наконец, молчание Дрентельн. – Бедовая – но светлая и честная. Безгрешная душа, хоть и весьма опасен! Его не трогать! – поднял шеф жандармов на Судейкина тяжелый взгляд. – Слышишь – не трогать! Даже думать забудь лишать Россию такого человека. Понял?
– Так точно, ваше высокопревосходительство! – с готовностью и еле различимым разочарованием выпалил Судейкин. – А как же с Ландсбергом быть, Александр Романович? Имея с ним приватную беседу, я вынес убеждение в том, что посеянные злаки вполне очевидно могут принести свои плоды.
– Могут или принесут? Говори яснее, полковник, не жуй мочало!
– Для начала надо бы организовать его побег, – уклонился от прямого ответа Судейкин. – А там поглядим. С беглым-то, в случае чего, разговор короток.
Дрентельн опять надолго замолк, потом, наконец, заговорил:
– О Ландсберге, как и прочих твоих мерзостях, слышать я более не желаю. И говорю о нем с тобой, полковник, в последний раз! И еще запомни, полковник: начал дело – доводи до конца. Но знай: если что – сам пойду по твоему следу, всю Россию с Европой переверну. Понял меня?
– Понял, ваше высокопревосходительство! – Судейкин, поняв, что на сегодня разговор закончен, четко повернулся и вышел из кабинета.
До самого утра, ворочаясь без сна, Судейкин размышлял над странным напутствием Дрентельна. Так ничего и не решив в ту ночь, под утро жандармский полковник прямо из горлышка выдул мужицкую «сороковку» с красной головкой и забылся тяжелым сном пропойцы.
Глава одиннадцатая. Перед этапом
Вернувшись в камеру после рандеву с таинственным посетителем, Ландсберг испросил у приставника дозволения лечь на койку раньше положенного времени, до отбоя. Объяснять причину не пришлось: тюремщик и без объяснений понял, что суровый приговор, кровавая стычка с каторжниками, последовавшее пребывание Карла в карцере не могли не истощить нервную нагрузку новичка-арестанта. Приставник также мгновенно просчитал свои выгоды от предстоящего на следующий день свидания Ландсберга с приехавшим братом. Свидание с родней означало денежную разживу осужденного, и часть этой разживы тюремщики считали своей законной добычей. Стоило ли в видах подобной перспективы огорчать и озлоблять арестанта? Всякое попущение тюремными правилами сулило приставнику лишний рублишко-другой.
Приставник кивнул и даже предложил Карлу на вечер почти целую свечу.
Растянувшись на койке, Ландсберг долго глядел на ровно горевший огонек, вяло перебирая в мыслях богатый событиями день.
Сделанное таинственным посетителем предложение о «покупке» свободы, как ни странно, не вызвало у Ландсберга ни искреннего возмущения честного офицера, ни безумной радости человека, перед которым замаячил призрак свободы. Он еще не свыкся со своим ужасным будущим – наверное, поэтому его не напугало недвусмысленное предупреждение тюремщика о неизбежной мести матерых преступников за убитых и покалеченных Карлом обидчиков Васи Печонкина. А паче того – за их поколебленный «чистоплюем из благородных» авторитет хозяев тюремного мира.
Закинув руки за голову, Ландсберг с грустью вспоминал умершего на его руках первого своего тюремного друга, дивился его искреннему беспокойству за судьбу совсем чужого арестанта из благородных. Ясно сознавая, что умирает, Вася-Василек захотел передать судьбу неискушенного в тюремных сложностях Карла в покалеченные руки своего должника Ефима. Ландсберг никогда не видел этого Ефима и не мог себе представить – что за «науку» ему могут преподать? И чем этот матерый преступник мог быть настолько обязан тихому и безобидному Васильку, чтобы заботиться о нем, о Карле?
Постепенно мысли узника перетекли на услышанную им в лазарете притчу об ангелах на башнях Литовского замка, и Ландсбергу отчего-то очень захотелось увидеть этих ангелов своими глазами.
Но как их увидишь? Для этого нужно самому забраться на крышу замка или осмотреть тюрьму снаружи, отойдя подальше…
Думал Карл и о завтрашней встрече с братом Генрихом. Вряд ли он услышит от него упреки о попранной чести рода Ландсбергов – при всей своей суровости Генрих искренне любил младшего отпрыска фамилии, Карл знал это! Уехав после расправы с Власовым и его старухой-прислужницей в родовое имение, Карл несколько раз был близок к тому, чтобы рассказать обо всем случившемся Генриху. Склонить голову перед его неизбежным осуждением, попросить совета… Но так и не решился…
Ландсберг лежал неподвижно, не прислушиваясь специально, но машинально отмечая все доносящиеся из коридора через едва прикрытую дверь камеры звуки. Вот глухо брякнул колокольчик на двери отделения для благородных арестантов. И сразу послышались шаркающие шаги одного из двух дежурящих нынче приставников. Что-то бормоча и позвякивая связкой ключей, тот направился на звук колокольчика. «Вот странно, – подумал Карл. – Вот странно: камеры в отделении для благородных никогда не запирались, как не запирались и служебные помещения охраны – зачем же тогда приставники постоянно носят на поясном ремне связки ключей? Чтобы отпереть или запереть двери всего отделения, достаточно и одного ключа… Странно и непонятно».
Без часов о времени суток Ландсберг имел лишь самое приблизительное представление. И лениво подумал, что в дверь отделения позвонил один из канцелярских писарей – те постоянно приносили тюремщикам какие-то бумаги.
Вот через толстые стены едва слышно донесся густой двойной удар большого замкового колокола – звонили к ужину. Стало быть, через полчаса из кухни тюремного замка потянутся по отделениям пары поварских помощников с котлами на палках. Стало быть, солнце уже скрылось, и наступили серые тяжелые петербургские сумерки. Потом большой колокол ударит еще раз, означая время отбоя… Приставники заглянут в каждую камеру, пересчитывая арестантов – вечернего построения с пересчетом в отделении для благородных традиционно не было.
…Ландсберг проснулся среди ночи, словно кто толкнул его в бок. Свеча на столе почти догорела, ее фитиль плавал в лужице парафина и тихо потрескивал, бросая вокруг отчаянные последние блики. Из коридора не доносилось ни звука – тюрьма спала тяжелым сном.
По-прежнему не шевелясь и лишь открыв в темноту глаза, Ландсберг пытался понять – что его могло разбудить? Такое с ним бывало в Туркестане – под яростный треск цикад в палатку Карла порой проникало явственное чувство близкой опасности. И ни разу это ощущение его не обманывало! Дважды, разбуженный предчувствием, он вступал в ночные схватки с проникшими в лагерь лазутчиками. Еще однажды, неожиданно проснувшись, он успел поднять тревогу перед налетом подкравшейся к лагерю орды кочевников.
Но что могло разбудить его сейчас? Никаких кочевников в Литовском замке, понятное дело, не было, да и быть не могло. Единственную реальную опасность представляли матерые каторжане, да и тех сутки напролет держали запертыми в камерах, выпуская лишь в дневное время на короткие прогулки во двор. В отделении для благородных, насколько мог судить Карл, убийцы водились – но практически все тихие, случайные, по большей части поджигатели и мошенники с недвижимостью, да еще отравители. Представить кого-нибудь из своих соседей, подкрадывающимся с топором, Ландсберг никак не мог.