Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 81)
Ландсберг и оглянуться не успел, как волосатая лапа угодливо протянула из-за спины еще одну местную диковину – поильник с надбитым носиком.
Закашлявшись от тонкой струйки воды, попавшей ему в горло, умирающий снова открыл глаза и уже осознанно посмотрел на Ландсберга, попытался ему улыбнуться:
– Ваш бродь, вот радость-то! Я уж не чаял увидеть вас, Карл Христофорыч… Пришли все-таки…
– Здравствуй, Вася! Пришел, как видишь! Извиняй, что не сразу – в карцере сидел, а потом… Потом суд был у меня.
– Зачем же, ваш-бродь, из-за меня в карцер-то надо было? Связались с отпетыми, – укорил Печонкин. – И суд… А что суд?
– Пятнадцать лет каторги в рудниках, Вася! С лишением всех прав состояния.
Печонкин закрыл глаза и заплакал – беззвучно.
– Ну, Василий, перестань! А ты что ожидал? Я ведь две души христианские сгубил! Поделом, чего уж там! Перестань…
– Пропадете вы в каторге, Карл Христофорович, – прошептал Печонкин, скорбно глядя на Ландсберга. – Хороший вы человек, а там хороших нету, я знаю. Жалко мне вас…
Печонкин замолчал, прикрыл глаза. Карл Ландсберг испугался – не умер ли, одновременно подивившись свойству души простого русского мужика. Сам на краю могилы – а жалеет кого-то другого, не себя.
– Я гляжу, у вас пузырек с нашатырем, ваш-бродь! Дозвольте понюхать, а то что-то в голове мутно стало, – вдруг попросил Печонкин. – Сказать вам много хочу, а мысли путаются. Боюсь, не успею… Скоро уже конец мой, я знаю… И всякий раз понюхать давайте, как умолкать буду, хорошо?
Снова закашлялся Печонкин от резкого запаха, поморщился от боли.
– Хочу попросить вас, Карл Христофорыч, ваш-бродь, стать моим душеприказчиком. Коли не побрезгуете, конечно…
– Не побрезгую, Вася-Василек! – еле сдерживая дрожь в голосе, улыбнулся ему Ландсберг.
– А вы не смейтесь, ваш-бродь! О серьезном прошу, – попросил умирающий. – Снимите тряпицу, что на ближней к вам руке. Сымайте, сымайте, не бойтесь! Там – деньги, мною в тюрьме скопленные. Шесть рублей и сорок копеек серебром и медью. Сымайте, только тут не разворачивайте – потом, когда…
Дождавшись, когда Ландсберг под любопытными и жадными десятками глаз вокруг снял неожиданно тяжелую тряпицу, Печонкин продолжил:
– Исповедаться и причаститься по христианскому обычаю очень хотелось бы, барин. Да, боюсь, не успею. И ушей здесь слишком много, для исповеди-то. Тут церковь есть, при тюремном замке – знаете, поди, хоть сами и лютеранской веры. Закажите, сделайте милость, заупокойную службу, ваш-бродь. А коли откажут – свечки велите поставить. Одну за меня, а три, – Печонкин помолчал. – В общем, еще три – Бог сам разберется, кому… Остальные деньги, что останутся, возьмите себе. На пересылке да в каторге каждая копейка на счету будет!
– Хорошо, все сделаю, Василий, – покорно кивнул Ландсберг.
– Ну вот и весь мой наказ, – попытался улыбнуться Печонкин. – Каков человек из себя есть, таков и наказ. Я маленький, и воля последняя не больше…
Умирающий замолчал, и Ландсберг с ужасом заметил, что лицо Василия заливает тяжелая сырая бледность, а глаза тускнеют. Вспомнив о пузырьке с нашатырным спиртом, Ландсберг поднес его к лицу Печонкина. Тот встрепенулся, открыл глаза.
– Эх, что же я все о себе да о себе… Вас-то как подвел, ваш-бродь, Карл Христофорыч…
– Как же ты меня подвести мог, Вася?
– Не подумал о вашем благородии, когда с отпетыми связался. Знал, что плохо кончиться может, а гордыня обуяла, связался. Вас вот одного, глядите, в узилище бросил. Не успел научить каторжанской науке, будь она трижды неладна! Языку ихнему поганому, обычаям научить, нравам каторжанским. Хорошие-то люди здесь потому и пропадают, что, не зная броду, идут в воду. Наклонитесь-ка ко мне, Карл Христофорович, имя шепну вам человечка одного.
Ландсберг послушно наклонился, сверкнул глазами на санитаров. Те неохотно отступили подальше. А Печонкин цепко ухватил Карла на руку:
– Попросите Христом-богом, чтобы вам Ефимку в прислужники заместо меня дали. Он из нашего, из поварского отделения. Трижды в каторге бывал, и бессрочную имеет. Оставили его здесь из жалости да за неспособность каторжные уроки исполнять. Пальцы на руках Ефимий проиграл – кроме трех на правой, те ему креститься оставили, да на левой большой и указательный. И на ногах култышки – это он в бегах поморозил, в Сибири где-то. Он вас всему научит, только допрежь уговориться с ним следует. Он человек сурьезный, просто так в прислужники не пойдет. А вы ему передайте: Василий, мол, перед смертью велел! Должок за Ефимкой числится. Начнет ерепениться – передайте, что с того свету являться ему буду! Не посмеет отказать, пойдет! Только водочкой вы его, барин, время от времени балуйте. Чашечку за раз, не больше – чтоб никто не заметил. Скажите приставникам, мол, грамоте учить его желаете – чтобы разрешили ему дольше у вас бывать…
От своей выдумки Печонкин даже повеселел, ожил, голубые глаза заблестели. Он продолжал высчитывать:
– Подержат вас тут до осени, полагаю, не меньше. Это уж как водится – пока судебный приговор в начальстве на инстанциях рассматривать будут, пока этап соберут. Этого времени вам с Ефимием за глаза хватит, чтобы каторжанскую науку изучить. Ну а водочку сами знаете, как добывать. Братца своего попросите, чтобы деньжонок подбросил – на дорогу этапную. Чай, родной человек, не откажет…
Ландсберг открыл было рот, чтобы поправить: не осенью, а через две недели этап у него – но тут же передумал, закрыл рот. Ни к чему расстраивать умирающего. А Печонкин вдруг дернулся, заскрежетал зубами от невыносимой боли, вновь вцепившейся в его истерзанное тело. Успел показать глазами на склянку с нашатырем:
– Ежели… в беспамятство впаду… нюхать давайте, в рот заливайте этот самый нашатырь… Закончить наказ вам хочу… боюсь не успеть…
Однако сумел пересилить боль, с неожиданной силой сжал руку Ландсберга.
– Ефимке скажите, Карл Христофорыч: если кочевряжиться станет – с того света прокляну! Ночами приходить стану! Он ведь мой должник вечный, так-то получилось. За что – говорить не буду, но долг сурьезный. Сделаете, ваша милость?
– Василий, а ты знаешь, что меня Барином окрестили?
– Не знал я про то, ваш-бродь. Окрестили, стало быть?
– Я же за тебя Вася-Василек, двух мерзавцев на месте убил. Да еще двое, сказывают, тут очереди своей на тот свет дожидаются. Говорят, и калеками несколько человек останутся… Вот и «окрестили» меня. Так что знай: обидчикам твоим я за тебя отомстил!
– Не знаю я, ваш-бродь, хорошо это или плохо? Христос-то, слышно, смирению учит!
– А мои предки, Вася, тевтонами звались. И полагали, что только смертью за смерть платить надобно. Легче им было умирать, если враг тоже погибал. У русских ведь тоже поговорка есть – знаешь? «Око за око, зуб за зуб».
– Все одно грех, – глаза Печонкина построжели, подернулись поволокой. Он помолчал, потом неожиданно заговорил о другом. – Замок-то наш тюремный – не простой, Карл Христофорыч, слыхали? Семь башен на ем, и только на двух из них – ангелы с крестами. Видели, небось?
– Видел, Василий – так что из того? Ангелами и серафимами многие здания в Петербурге увенчаны, – успокаивающе говорил Ландсберг, гладя Василия по шершавой, пышущей жаром ладони. – И для красоты, и для напоминания людям о Царствии Небесном…
– Да… Вы умный, Карл Христофорыч… А знаете ли, отчего это башен у нашего тюремного замка семь, а ангелов только двое?
– Право, не знаю, Василий…
– А я вот знаю! Люди сказывали, что раньше ангелов тоже семеро было – еще допреж того, как замок наш тюрьмою стал. Семь! А потом пятеро не выдержали людских страданий и улетели отсель. По одному, говорят, к престолу Божьему улетали – просить за невинно осужденных – их ведь, невинных, здесь завсегда хватало! Вы не смейтесь, ваш-бродь, точно вам говорю! На тех башнях, которые без ангелов остались, и посейчас следы видны. Люди своими глазами видели – кровельщики, которых крышу чинить посылают.
– Я и не смеюсь, дружок, что ты! – ласково улыбнулся Ландсберг умирающему. – Отчего же двое ангелов остались? Не улетели, как прочие?
– Нельзя ангелам совсем наше узилище покидать! Один ангел, из остатних, сказывают, очень к людям добр. Нескольких арестантов уже освободил, по страстным субботам. Вот второй и приставлен к нему, чтобы следить и кого не следовает, из замка не выпущать.
– Как же тот ангел арестантов освободил? Он же каменный, Вася!
– Очень даже просто. На Рождество и Пасху ангелы слетают со своих башен и являются во сне людям – к невинно осужденным, и тем, кто горячею молитвой грехи свои искупил. От родных вести во сне приносят, благословляют… Одного осужденного невинно наутро, сказывают, казнить были должны. Но ангел крылом махнул – и тюремщики уснули. Тогда ангел с крыши слетел и крестом к решеткам прикоснулся – и рассыпались все решетки. Вывел он арестанта из замка – а наутро и царский указ подоспел об отмене казни.
– Куда ж ангелы забирают освобожденных ими, Василий? На небо?
– На небо живых людей нельзя, особенно грешников. Люди сказывают, что ангелы уводят тех арестантов в пустыни и места безлюдные, дикие. Чтоб те замаливали свои и людские грехи, пока их черед не придет.
– Что ж, красивая легенда, Василий, – кивнул Ландсберг, подумав про себя, что доброта ангелов оборачивается для освобожденных арестантов иной тюрьмой, одиночной.