Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 80)
– Успокойтесь, милейший! – сбавил нажим Судейкин. – Вас лично никто в подобном вольнодумстве и пособничестве упрекать не собирается. Начальник же не может, в конце концов, отвечать за каждого тюремщика или караульного. Тем более – в Зимнем своя охрана, а вы, насколько мне известно, там сроду не бывали и знакомств в кругах, близких государю, не водите.
– Все равно страшно, – признался Сперанский.
– Я же в своем докладе непременно отмечу ваши усилия и ваше тщание, с которым вы исполняете свой долг, господин смотритель, – многозначительно подчеркнул Судейкин. – Главное сейчас – не дать хода всяческим слухам! Никакой самодеятельности, господин смотритель! Никакого самочинного следствия и огласки. Передайте-ка мне государеву резолюцию. Вот так – и никому о ней ни слова! Речь идет, по сути дела, об оскорблении престола. И всякие разговоры вокруг этой темы просто неуместны!
Ландсберг с узелком в руках поспешил в тюремный лазарет. Распахнув туда дверь, он едва удержался, чтобы тут же не захлопнуть ее – волна зловония, почти осязаемая, выкатилась из помещения в коридор. Пахло гнилью, испражнениями, потом и на редкость вонючей «захаровской жидкостью для дезинфекции», которой здесь усиленно пытались заглушить прочие «ароматы». Вглубь обширного полутемного помещения с низким потолком уходили неровные серые ряды коек, на которых ворочались, выли, кричали от боли или что-то бормотали в бреду хворые арестанты.
Приставник, доведя посетителя до дверей, исчез. А Ландсберг сделал несколько шагов вперед, вглядываясь в лица больных. Проходы между койками были узки, и посетителя стали вдруг теребить со всех сторон, окликать, хватать за руки. У него просили хлебца, лекарства, копеечку, просфору, воды. Ошеломленный, он кивал, улыбался, говорил: «сейчас, сейчас!» – и оглядывался в поисках санитаров. Однако в обозримом пространстве не было видно ни мундиров, ни белых халатов.
Отчаявшись, Ландсберг наклонился к высохшему, словно мумия, лицу старика, лежащего, в отличие от прочих, спокойно и даже без видимых признаков дыхания:
– Дедушка, где здесь доктора найти?
– Дохтура ему! Дохтур сюды только раз в неделю и заходит! – словно проснувшись, закашлялся в недобром смехе старик. – Дохтур постоит, покричит, велит проветрить и полы помыть – и сейчас обратно, в свою аптеку. Носик вот, как ты, прикроет – только его и видели. Дохтура ему подавай, эва!
– Но кто-то из медицинского персонала тут есть?
– Фершал да санитары, – махнул костлявой рукой старик. – Во-он там, у окна, за занавеской сидят. В карты дуются. Дохтура ему, вишь, надо!
Чувствуя, как в груди закипает гнев, Ландсберг пробрался к окну, без церемоний отдернул занавеску из одеял, отгораживающую относительно чистый угол лазарета.
Там за столом сидели трое – здоровенный детина в донельзя грязном и явно маленьком ему когда-то белом халате, из-под которого виднелась волосатая грудь и еще двое, в арестантской одежде и серых фартуках, похожие на мясницкие, но с нашитыми красными крестами. Занятие троицы тайны не составляло: они азартно шлепали по столу картами. У ноги детины стояла полупустая четверть с остатками мутноватой жидкости.
– Кто таков? – едва обернувшись, рявкнул детина в халате. – Пошто сюда прешься?
Ландсберг медлил с ответом, пытаясь сообразить, кто перед ним – чин тюремной администрации или арестант, исполняющий здесь санитарскую должность? С администрацией ссориться было ни к чему – слишком свежи были воспоминания о карцере. Да и выставить могли без свидания с Василием Печонкиным. Неожиданную ясность внес один из фартучников: заметив, что «фершал» под шумок производит с картами какие-то манипуляции, он обрушил на него поток брани. С тюремщиком так обращаться не будут!
Ландсберг бросил на стол свой узелок и, гадливо улыбаясь, засунул «фершалу» в его широкие ноздри указательный и средний пальцы, рывком поднял руку. А когда детина, вынужденно поднявшись, вцепился в руку, причиняющую ему невыносимую боль, колено Ландсберга с маху ударило в низ его живота. Согнувшись пополам, детина с воплем рухнул на пол.
Не обращая внимания на катающегося от боли в паху и порванных ноздрях детину, Ландсберг сел на стол, собрал все карты в колоду и, крякнув, порвал ее пополам. Швырнул обрывки колоды в оцепеневших фартучников.
– Поднимите эту с-скотину, любезные, – скомандовал Ландсберг. – Да усадите напротив, говорить с ним желаю!
Позднее, анализируя свое импульсное решение и дивясь собственной агрессивности, Карл Ландсберг с грустью и удивлением осознал, что уже начал жить по каторжанским, тюремным правилам. Иначе здесь было просто нельзя: в тюрьме признавали только силу и наглость. К тому же за несколько дней, проведенных в Литовском замке после расправы Карла с обидчиками Печонкина, тюрьма с почтением «окрестила» его, присвоив кличку – Барин.
Его тут узнали. Скорее, догадались – их сиделец явно из благородных, с необычайной силой в чистых барских руках. Ландсберг невольно хмыкнул, вспоминая свои упражнения для развития пальцев и кистей рук от беспросветной скуки службы в Туркестане. Высшим шиком и рекордом у офицеров было разрывание полной, пятидесятидвухлистовой колоды новеньких карт. Здесь же карты были старенькие, бумага ветхая – а гляди-ка, какое впечатление!
Фартучники бросились к «фершалу», стали поднимать, зашелестели ему в уши: «Барин, должно! Он, не иначе! Вставай скорее, Митяй, пока он не рассердился!».
Все еще поджимаясь от болезненных ощущений в паху, детина боком заполз на табурет, рукавом размазал по физиономии кровь из надорванных ноздрей.
– Кто таков? – спокойно, словно и не было тут никакой расправы, вопросил Ландсберг, брезгливо вытирая пальцы рук страницами больничной книги.
– Митяем буду, ваше благородие, – всхлипнул детина, с ужасом рассматривая кровь на своих лапищах. – То есть фершал, назначенный в лазарет господином доктором. Прости, Барин, не признал – вот и разинул на тебя хайло свое…
– Из четвертого отделения?
– Так точно, Барин!
– Чем же тебя, дубину этакую, господин доктор отличил? – продолжал допрашивать Ландсберг.
– А ен, Барин, может зубы ловко рвать. Хоть и голыми руками! – захихикал один из фартучников. – У кузнеца на воле в помощниках ходил, лошадей пользовал. А тут людев…
– Понятно, – Ландсберг отшвырнул больничную книгу. – А «крестнички» мои как тут в лазарете поживают? Здоровы?
– Какое там! – приняв насмешливый тон вопроса, угодливо заулыбался «фершал». – Двоих-то сразу, не занося сюда, в покойницкую оттащили. А трое здеся, да! Один-то, пожалуй, когда-нибудь оклемается, а вот двое со сломатыми хребтами – ни-ни! Не жильцы! Поглядеть желаешь, Барин? На «крестничков»?
Ландсберг быстро опустил глаза, засунул руки поглубже в карманы, скрывая вмиг задрожавшие пальцы. В который раз с ужасом он осознал, что помимо несчастного старика Власова и его прислуги, он уже здесь, в тюрьме, лишил жизни двух людей. Хотя и не люди это, наверное, вовсе. Вздохнул несколько раз, успокаиваясь, снова поднял на детину стального цвета глаза.
– На кой они мне? Подохнут – туда и дорога. Не зря старался, стало быть. Меня прислужник мой интересует, которому эти негодяи позвоночник сломали. Печонкин Василий. Где он? Как?
«Медперсонал» в растерянности оглянулся: по фамилиям больных здесь явно не знали. Однако, опасаясь гнева Барина, «фершал» тут же распорядился:
– Чичас сыщем, ваше благородие! А ну-ка, бегом! И поглядите там, как и что! – крикнул уже вслед выскочившим из-за занавески помощникам.
Через несколько минут один фартучник вернулся, виновато шмыгнул носом:
– Тама он… Отходит он, Барин. Пошли, коли попрощаться желаешь, покажу.
Обогнав Ландсберга, «медперсонал» бросился вперед наводить порядок. Пока посетитель, лавируя между койками и уворачиваясь от цепких рук больных, продолжающих о чем-то просить, добрался до Печонкина, санитары и «фершал» успели переставить койку Василия поближе к окну, бесцеремонно потеснив других хворых. А один из санитаров в порыве усердия даже воткнул Печонкину в рот невесть как оказавшийся тут градусник.
Вася-Василек был без сознания. Его вытянутое под одеялом тело била мелкая дрожь, зубы позванивали о стекло градусника. Лицо заострилось, ввалились глаза – и только волосы были прежние, с веселыми вихрами. «Медперсонал», выстроившись в ногах у умирающего, ел глазами посетителя, ожидая дальнейших указаний.
Ландсберг попытался было осторожно присесть на краешек кровати, но даже это легкое движение причинило Печонкину такую боль, что он застонал. Не успел Ландсберг спросить у санитаров табурет, как он был тут же опрометью доставлен и бережно поставлен в изголовье.
– Эх, Вася-Василек, а я тебе гостинцы… – поняв, что говорит что-то не то, Ландсберг осекся, прикоснулся к широким крестьянским ладоням, безвольно лежащим поверх серого одеяла.
Детина в халате услужливо протянул Ландсбергу пузырек:
– Нашатырь, Барин! Ты ему нюхнуть дай – в момент очнется!
– Пошел вон! – гневно оборвал его Ландсберг и тут же увидел еле заметное движение головы Васи-Василька.
То ли от нечаянной боли, то ли от знакомого голоса Печонкин медленно выбирался из бездны забытья. Вот дрогнули веки, и небесно-голубые глаза бессмысленно уставились в закопченный потолок. Вот растрескавшиеся губы чуть шевельнулись, и Ландсберг, хорошо помнивший среднеазиатский зной и раны, тут же «перевел» это едва заметное шевеление губ: пить!