Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 59)
Так оно и произошло.
Когда сумбур и хаос, царящий в голове Карла, немного рассеялся, он вскочил с койки и забегал по камере, по-прежнему стискивая руками голову.
– Но как? Как эти негодяи сумели так много обо мне узнать?! Каким извращенным умом надо обладать, чтобы одно слово правды облепить грязной кучей вранья?! Какое злобное сердце надо иметь в груди, чтобы беспричинно оболгать человека? Ладно – оболгали меня! Но зачем и кому понадобились грязные поклепы на невинную юную душу девицы, которой еще нет и семнадцати лет? Какие мы с ней любовники, если виделись всего три раза – на балах, при сотнях свидетелей? И еще два раза в церкви… Как мерзкие репортеры сумели проникнуть во дворец государя? А они проникли либо имеют там соглядатаев, которые услужливо выкладывают секреты Двора!
Захаренко обнял Карла за плечи, насильно усадил на койку присел рядом и успокаивающе загудел в ухо:
– Успокойтесь, молодой человек! Не надо рвать свое сердце – джин из сосуда зла уже выпущен, и с этим ничего не поделать. Ни вам, ни мне, ни кому бы то ни было еще! Успокойтесь! Примите это как данность. Хотите коньяку? У меня есть коньячок! Боюсь, что не «Шустовский», но тоже ничего. Успокаивает мгновенно!
Ландсберг отрицательно помотал головой и попытался вырваться из крепких объятий нового соседа:
– Бедная, бедная моя Мария! – простонал он. – Ей с позором откажут от места фрейлины, выгонят из царского дворца!
– Наверняка! – подтвердил Калиостро. – Тут уж ничего не поделать! Наш достопочтенный царь-государь, будучи сам грешником, иных грешников не прощает! Нешто не поняли еще, прапорщик? На своей-то шкуре? А что касаемо дочки Тотлебена, то ей, полагаю, лучше самой уйти, нежели дожидаться увольнения с позором! И то сказать: к чему невинному созданию у престола крутиться? Сплетни, дрязги, разврат, прикрытый расшитыми золотом мундирами и эполетами! Того и гляди – окрутит барышню лихой охотник за приданым и графским титулом – и пропала девица!
– А Кауфман? – возмущенно вспомнил Ландсберг. – Я знаю этого человека с детства! Он бывал в нашем имении, был глубоко уважаем моим отцом! В Туркестане он сражался с полчищами дикарей плечом к плечу с другими офицерами! И со мной в том числе! Он никогда не прятался за солдатские спины! Генерал-губернатор Туркестанского края – знаете, как его называли вчерашние враги, которых он покорил? «Ярым Падишах» – половина царя! Рядом с его именем можно смело ставить «первый»: первая библиотека, первые железные дороги, первые научные исследования некогда дикого края!
– Плюньте на этого Кауфмана, прапорщик! – попытался отвлечь Карла Захаренко. – Он далеко – думайте лучше о себе! Давайте все-таки по коньячку, а? И я, кстати говоря, могу кое-что рассказать вам про инженер-генерала! Сведения из первых уст, как говорится! Ну?
Калиостро мгновенно выудил из саквояжа обтянутую кожей фляжку, пару стопок. По камере поплыл крепкий коньячный дух. Ландсберг принял стопку, опрокинул ее в рот.
– Сигару? – тут же предложил Калиостро.
Ландсберг отказался, помолчал. И, словно проснувшись, внимательно посмотрел на нового соседа и его саквояж.
– Послушайте, сударь… Или сеньор? В общем, господин Захаренко, позвольте вам заметить, что вы никак не похожи на тюремного узника! Вольная одежда, цилиндр, саквояж с коньяком и сигарами… Газеты, которые вам дозволили пронести в тюрьму… А главное, что мне кажется странным – ваше поразительное всеведение относительно всего, что творится за стенами тюрьмы!
Захаренко, закинув голову, искренне расхохотался.
– Не похож на заключенного, говорите? Ха-ха-ха! А на кого же похож, по-вашему? Уж не на «наседку» ли?
– Наседку? – не понял Ландсберг.
Захаренко продолжил смеяться:
– Святая наивность, прапорщик! Наседками в тюрьмах называют агентов полиции, которых подсаживают в камеры арестованных, которые не желают сознаваться в содеянном либо скрывают от властей нечто важное. Весьма обидно коли так, молодой человек! Позвольте вопрос: а зачем вам наседка? В убийстве вы сознались, военных тайн не скрываете, да и вряд ли их знаете! Эх, молодой человек!
Ландсберг сконфузился:
– Простите, сударь, я не это имел в виду… Но согласитесь. Все-таки странно, – он кивнул на саквояж, хламиду и черный цилиндр, кажущийся совсем неуместным в тюремной камере.
– Ответ прост, милорд! Я – лицедей, и этим много сказано! Относительно моей обмундировки – речь особая. Тут, изволите ли видеть, меня рост подвел. Высок очень и длинноног. Тюремную одежонку подобрать для меня затруднительно. Да и к чему казенные суммы тратить? Арестам я обычно подвергаюсь за пустяки. Подолгу меня в острогах не держат. И кончается мой «срок» обычно даваемым мной представлением. Балаганом! Ну а то, что для самого простенького фокуса подготовка и одежда специальная нужна – вы, сударь, наверняка слыхали? Фокусники и лицедеи – всего лишь люди, а не волшебники. Необыкновенная ловкость рук, усиленные постоянными упражнениями – вот и все наше «волшебство».
– Значит, общие тюремные правила и уставы вас не касаются?
– Это маленькое попущение со стороны тюремного начальства продиктовано, смею заметить, личными его интересами. Вы только подумайте: арестанты за решеткой сидят – но ведь и тюремщики, хе-хе, вместе с ними срок отбывают! Они свободные, в отличие от нашего брата – а те же небеса в клеточку наблюдают. Тоскливо им за решеткою! Уж так тут тоскливо, что и с ума порой сходят. А тут я, вот он! И с позволения Попечительного о тюрьмах комитета мне дозволяется развлекать не только арестантов, но и почтеннейшую вольную публику.
– Удивительно! А ведь и в самом деле – тонкое у вас наблюдение!
– Нет, меня, конечно, тоже обыскивают, как и всех прочих арестантов. Однако дозволяют оставлять при себе много больше, чем прочим.
Помолчав, Ландсберг все же спросил:
– Вы упомянули, что можете рассказать о генерале Кауфмане, сударь. Что же именно? И откуда вы вообще можете знать о Туркестане?
– Там я не был. Но больше месяца просидел в одной камере с вашим знакомцем, Нойманом. Это было больше года назад, в Динабурге…
– Мир все же действительно тесен, – невесело усмехнулся Ландсберг. – Друзьями нас назвать нельзя, но знакомство поддерживали…
Карл замолчал, вспоминая последние месяцы своей службы в Туркестане.
Нойман раскрылся с весьма плохой, недостойной офицера русской армии стороны. Ландсберг уехал из Туркестана вскоре после его ареста, следствие только началось. Деталей следствия Карл не знал, да и знать не мог. С достоверностью можно было подтвердить только мошенничество Ноймана. Пользуясь доверием генерал-губернатора Кауфмана, он обделывал свои грязные делишки и был в конце концов пойман… Но причем здесь сам генерал? Если он и был в чем-то повинен, так только в излишней доверчивости, думал Ландсберг.
Паузу в разговоре нарушил Калиостро:
– Помнится, в камере Нойман часто потешался над наивностью генерал-губернатора Туркестана. Доверие к людям позволяло мошенникам и нечистоплотным людям творить безобразия прямо у него под носом. Вы ведь наверняка слышали о самых громких делишках Ноймана, молодой человек?
Ландсберг кивнул, прикрыл веки и пристроился на табурете поудобнее, прислонившись к прохладной стене. Под глуховатый говорок Калиостро ему вспомнились дышащие зноем пески Туркестана, диковинные миражи. И, конечно же, товарищи-офицеры, делившие тяготы службы друг с другом.
…Ландсберг командовал взводом, а Нойман служил при штабе, имел майорский чин, полковничьи эполеты ему уже Кауфман в Ташкенте вручал. Когда император Александр II назначил Кауфмана своим наместником в Туркестане, тому потребовалось много знающих помощников. Как иначе? Край огромный, расстояния – от крепости к крепости за неделю не доскачешь. И генерал-адъютант разделил огромную Туркестанскую область на округа, управлять одним из них назначил фон Ноймана – так как без доли сомнения полагал его за честного офицера.
«А люди, как уверяет новый сосед, имеют свойство меняться со временем», – вздохнул Ландсберг. Вот и фон Нойман начал с организации конезавода – убедил Кауфмана в необходимости получения государственной субсидии для нового дела. Генерал поддержал благие помыслы, но напомнил оборотистому начальнику округа о требованиях закона: вокруг конезавода непременно должны быть обширные пастбища. Фон Нойман уверил наместника, что проблема решаема – хотя не мог не знать, что все земли в его округе принадлежали богатым кочевникам – сартам. Решать проблему Нойман стал самым «простецким» способом: истреблять «путающихся под ногами» землевладельцев. Кого за бунт повесил, у кого аул неизвестно почему сгорел… В общем, для конезавода вскоре образовалось большое безлюдное пастбище.
И все бы в тот раз для фон Ноймана кончилось благополучно, не реши он поживиться за спиной Кауфмана и «живыми» деньгами, продолжал вспоминать Ландсберг. Решил оборотистый начальник округа воспользоваться любовью генерал-губернатора к инспекционным поездкам. Любил старик, чего греха таить, поразить подчиненных – сам Бог, как наместнику российского императора, велел. И вот как-то раз приезжает он в округ фон Ноймана. Пир горой, как водится. И, как водится, местные богачи-сарты в знак своего уважения к великому Ярым Падишаху приготовили ковры, лошадей, драгоценности. Кауфман все эти обычно принимал и неукоснительно приходовал. А Нойман собрал перед визитом наместника местных богачей и велел от его имени, как доказательство верности и покорности, собрать белому царю в Петербурге дань в сорок тысяч рублей.