Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 61)
– Что это такое? – Кони удивить было непросто, но сегодня Путилину это легко удалось.
– Вообще-то это так называемый охотничий револьвер для стрельбы по зайцам, – пояснил Путилин. – С длинным ружьем в зарослях, знаете ли, быстро не развернешься, непременно за ветку зацепишься. Да и проворны несчастные зверушки, имеют обыкновение совершенно неожиданно выскакивать из-под ног. Еще револьвер удобен тем, что оставляет свободной одну руку, а главное – без труда, как изволили, наверное, заметить, прячется под одежду…
– Н-не понимаю, Иван Дмитриевич! – Кони невольно быстро глянул на часы. – Вы что же – на охоту меня решили пригласить? Время для сей забавы не самое удачное, по-моему…
– Я еще не сошел с ума, Анатолий Федорович. Этот револьвер полчаса назад мои ребята отобрали у наемного убийцы и тайного агента жандармского корпуса. Следили за ним от самой Одессы, откуда он прибыл с фальшивыми документами офицера Мариупольского пехотного полка. Убийца прибыл специально для охоты – только не на зайчишек, а на Ландсберга.
Кони умел схватывать мысль на лету, не теряя времени на пустопорожние рассуждения, эмоции и несвоевременные вопросы. Сейчас он уловил главное: Путилин знал о покушении заранее. Знал, откуда убийца приехал. Оценил Кони и то, что Путилин схватил убийцу вне здания окружного суда, без лишнего шума, которого сегодня и без этого скандала будет предостаточно.
– Тайный агент жандармов? Тогда документы у него должны быть идеальными, – заметил Кони, осторожно отодвигая револьвер подальше от себя. – У вас ведь не было времени определить и фальшивость документов, и принадлежность этого господина к Корпусу?..
Путилин понимающе улыбнулся:
– Хотите дипломатично выяснить – откуда и как я узнал все заранее, Анатолий Федорович? Боюсь, что объяснение понравится вам еще меньше, поэтому пусть моя удача выглядит счастливой случайностью. А документики, вы правы, сделаны на совесть. А может, они и вовсе настоящие. Только человечек фальшивый. Пока он хорохорится, но когда его опознают свидетели из Варшавы, то быстро подожмет хвост.
– Полагаете, что убийца должен был застрелить Ландсберга в зале суда? Но зачем Дрентельну этот скандал со стрельбой?
– Я доподлинно узнал, что Дрентельн решил не допустить дерзких высказываний Ландсберга на процессе. Любой ценой – помните его обещание на министерском совещании в Зимнем? И во исполнение своего слова он специально вызвал наемного убийцу из Одессы. Да, я действительно отследил его для верности оттуда. Честно признаться, хотел брать его с поличным, в момент покушения – да подумал, что слишком много народу во Дворце правосудия соберется. Хлопнет выстрел, паника возникнет – давка неминуема!
– Спасибо и на этом…
– Но, как вы понимаете, Дрентельн и начальник Одесского жандармского управления ни за что не признают убийцу своим агентом, Анатолий Федорович. Вся надежда на самого пана Войду… Впрочем, все мои хлопоты по определению и выслеживанию наемного убийцы, похоже, были зряшными! В зале суда он мог вовсе не появиться! Мы взяли Войду на улице, как раз в момент, когда некто передавал ему записку. Вот она, очень лаконичная: «Концерт отменяется. Возвращайтесь домой. Д.». Связник, к сожалению, сумел скрыться.
– «Концерт отменяется. Возвращайтесь домой. Д.», – медленно повторил Кони, разглядывая смятую бумажку. – Что сие может означать? Муки совести господина Дэ? Или этот господин Дэ каким-то образом узнал о том, что я достиг с Ландсбергом устного соглашения не упоминать ни Тотлебенов, ни антигосударственной ереси насчет права на убийство? Узнал – и счел свое беспокойство излишним?
– А вы действительно договорились с Ландсбергом? Уверены, что он не нарушит слово?
– Договорился. И имею все основания ему верить! – заявил Кони и снова посмотрел на часы. – Простите, дорогой Иван Дмитриевич, но давайте поговорим после процесса! Сейчас мне действительно некогда.
– Еще три минуты! Только три! Вы должны это знать, – быстро заговорил Путилин, поднимаясь из кресла. – Моя агентура в Литовском тюремном замке сообщила, что там вокруг Ландсберга все время шла какая-то возня. К нему в камеру, например, был подсажен агент жандармов – его опознали. В замке трижды видели полковника Судейкина. Мне очень не нравится все это, Анатолий Федорович! Крайне не нравится!
– Судейкин? Гроза и могильщик «Народной воли»? Что ему вообще делать в Литовском замке? Там ведь нет политических арестантов?
– Не знаю. А вот сегодня убийце дали «отбой». Почему? Тоже не знаю.
– Действительно, странно… Я виделся с Ландсбергом полтора часа назад – по моему распоряжению его привезли сюда пораньше, из соображений безопасности и для сохранения общественного порядка. Он подтвердил нашу с ним договоренность. И еще… И еще очень сожалел о некоем опрометчивом письме, якобы направленном им из замка лично государю. Он спрашивал меня – не отразится ли резолюция государя на будущем судебном приговоре? Но я не знаю ни о каком письме. Ни о какой резолюции! А вы, Иван Дмитриевич?
– Впервые слышу.
– А должны были бы?
– Думаю, что должен был – ежели и сие письмо, и резолюция не являются плодами галлюцинации арестанта.
– Ладно, посмотрим. Вы остаетесь на процесс, Иван Дмитриевич? Очень хорошо! Входной билет нужен?
– Воспользуюсь билетом пана Войды, – усмехнулся Путилин. – А вот три-четыре билетика моим сыщикам не помешали бы. Для страховки, так скажем!
– Возьмите, – улыбнулся в ответ Кони. – Если князья Гагарины и чета Корфов узнают, кому я отдал их билеты, то их просто кондрашка хватит! И обязательно найдите меня в перерыве заседания, Иван Дмитриевич! Наш разговор прервался на самом интересном месте…
День обещал быть жарким. Об этом говорили столичные термометры, безоблачное небо, духота с самого утра. В такие деньки даже те петербуржцы, которые по каким-то причинам не съехали из душной каменной громады города на дачную вольницу, обычно отсиживались в зашторенных комнатах, пили квас со льда и поминутно вытирали распаренные, словно после бани, лица. В такие дни улицы северной столицы становились безлюдными, редкие прохожие старательно держались на теневых сторонах.
Однако то, что творилось 5 июля в окрестностях столичного Дворца правосудия, где разместился Петербургский окружной суд, мало напоминало обычную картину летнего «сонного царства». Публика спешила сюда, словно притянутая магнитом, – пешком, на извозчиках, на собственных выездах и в наемных экипажах. Ближе ко Дворцу правосудия движение замедлялось, и люди прессовались в толпу, заполнившую обширный двор, обнесенный чугунной решеткой. Сумевшие пробиться к парадной лестнице натыкались уже на сплошную стену из спин: несмотря на то, что до начала процесса оставалось еще около часа, сторожа и судебные приставы уже перекрыли для публики вход в зал: он был заполнен до предела.
Оставшиеся кое-где проходы в барьере из толстых полированных брусьев, загораживающих от публики зал судебных заседаний и анфиладу комнат для свидетелей, присяжных и судебных чинов, охранялись самым рослыми и крепкими приставами. Они сегодня уже охрипли, бесконечно повторяя в голос одно и то же:
– Господа, мест нет! Данный проход предназначен лишь для тех, кто имеет специальные пригласительные билеты!
Сторожа и призванные нынче им на помощь городовые пытались в этой сутолоке устроить что-то вроде живых коридоров для почетных гостей и судебных чинов. Наиболее догадливые посетители и в первую очередь корреспонденты газет и журналов, не успевшие получить аккредитацию на процессе, шуршали денежными купюрами. И, надо сказать, до половины десятого банковские билеты достоинством в три, а позже пять, десять и даже двадцать пять рублей вполне заменяли им пригласительные билеты.
Однако счастливчики – «Бог уж с вами, проходите, а там устраивайтесь сами!» – прорвавшиеся таким образом в коридор, ведущий к ложам для высокопоставленных особ и специальным местам, отведенным для представителей прессы и жюри присяжных, попадали тут в западню. Заветные двери, перегораживающие сей коридор, охранял сам председатель судебной палаты Мордвинов. Убедившись в тщетности своих потуг изгнать безбилетников обратно в вестибюль, он потерял терпение, запер охраняемые двери и устроил громкий разнос корыстолюбивым сторожам и приставам, грозя им суровыми карательными мерами, вплоть до изгнания со службы.
Пробираясь обратно кратчайшим путем через общую залу к кабинету председателя окружного суда, Мордвинов оказался изрядно помят, исколот дамскими шпильками и шляпными булавками.
Громкий ропот в вестибюле на какое-то мгновение стих, когда там в голос закричал от боли один из судебных приставов, удерживающих от напора публики решетчатую дверь. Некая дамочка из числа постоянных посетительниц судебных процессов, отчаявшись пробраться в зал, пребольно укусила его за палец. Укус был настолько силен, что пристав услыхал хруст раздавленной зубами фаланги пальца, который мгновенно распух и посинел. Следом заверещала и сама истеричная дамочка, подхваченная двумя дюжими городовыми и уведенная для составления протокола.
О серьезности этого происшествия позже свидетельствовал и сам председатель суда Кони: через несколько дней хирурги вынуждены были ампутировать палец серьезно пострадавшего пристава. Всего же, как подсчитал позже дотошный председатель, в день процесса над Ландсбергом было составлено более сорока протоколов о нарушении общественного порядка и мздоимстве сторожей.