Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 58)
Чаще всего происшествие с ним казалось молодому офицеру каким-то дурным, чудовищным в своей реальности сном. Надо было только суметь проснуться – и все вернулось бы на свои счастливые места.
Иногда – но, увы, все реже и реже – арестанту мнилось, что хладнокровное двойное убийство в Гродненском переулке совершил вовсе не он. И что в любой момент тюремщик или следователь, широко и ободряюще улыбаясь, объявит ему об этом, с почтением проводят к выходу из тюремного замка, вернут гвардейский мундир… Что у ворот замка его ждут товарищи-офицеры на нескольких колясках, загруженных шампанским и корзинами цветов. А командир батальона, князь Кильдишев, по-медвежьи косолапя, шагнет с раскрытыми объятиями навстречу и загудит смущенно-радостно: «Ну, брат, ты того! Уж не серчай на своих боевых друзей, видишь – не забыли…»
А еще ему представлялась закрытая карета, стоящая чуть в сторонке. С занавесками на окне, которые шевелят нетерпеливые и такие родные тонкие пальчики…
«Вот так люди и сходят, наверное, с ума», – каждый раз встряхивал головой Ландсберг и снова утыкался лицом в жесткую плоскую подушку с неистребимым, казалось бы, запахом пеньки и сырого грубого полотна. Нет, никто не объявится в его камере с добрыми вестями, с улыбчивыми лицами, с дружескими объятиями.
На сей раз дверной проем загородила необычная для тюремных стен и камер фигура. Ландсберг сел на кровати, усиленно мигая глазами и пытаясь распознать появившееся в его камере чудо-чудное.
Одето «чудо» было не в серое арестантское отрепье, не в черный мундир тюремных служителей и приставников. Не было на «чуде» ни темно-зеленого мундира следователя окружного суда, ни перекрещенного белыми ремнями портупеи мундира солдатской конвойной службы.
В дверях стоял высокий, под притолоку человек в черной суконной паре, казавшийся еще выше от столь необычного в тюрьме цилиндра. В одной руке фигура держала небольшой саквояж наподобие докторского, на другой, согнутой в локте, тяжелыми складками висела хламида наподобие длинного плаща.
Не успел Ландсберг спросить у визитера что-нибудь, и вообще решить – надобно ли спрашивать или нет, как человек в дверях сделал шаг вперед, учтиво склонил голову и звучным тенором представился:
– Имею честь рекомендоваться – граф Калиостро. Направлен был в сию камеру и в ваше общество, господин Ландсберг, согласно вашему же пожеланию иметь соседа!
– Но… но я и в мыслях не держал просить в сокамерники вашу светлость! – совсем было растерялся Ландсберг.
– Не берите в голову, прапорщик! – Фигура, сочтя формальности знакомства выполненными, смело прошла ко второй койке, швырнула на нее саквояж и тяжело плюхнулась рядом. – Не берите в голову! Разве вы не понимаете, что истинный граф Калиостро едва ли позволил бы себе очутиться в узилище? Это мой сценический псевдоним – носимый, правда, с гордостью и честью. Итак, честь имею представиться: отставной штабс-капитан Захаренко, Сергей Григорьевич, ныне мещанин, и, как вы догадываетесь, лицедей.
Карл Ландсберг не смог удержать легкого вздоха сожаления: лицедей – вот какое общество составила ему судьба!
– Так, может, сударь, и штабс-капитанский чин взят вами исключительно для сцены? – поинтересовался Ландсберг.
– Не смейтесь над святым! – взвился было с койки Захаренко, однако тут же рухнул обратно. – Впрочем, имеете право сомневаться. Достоин, увы! Тем не менее, готов памятью батюшки поклясться, что тут выдумки нет! Клянусь, сударь!
– По моему разумению, воинские звания и чины добываются в бою, подтверждаются своими ранами и кровью…
– Бросьте, прапорщик! Вам сколько лет, простите? Двадцать четыре… Боже мой! Всего лишь двадцать четыре! И вы уже считаете себя вправе судить все человечество! Я почти вдвое старше вас, милостивый государь! И смею утверждать, что видел побольше славных капитанов, полковников и даже генералов, чьи чины и награды были добыты отнюдь не в кровавых боях. Речь, конечно, не о вас: вы боевой офицер, воевали и в Туркестане, и под Плевною. Дело не в том, сударь. Я имею в виду другое: нет ничего святого на этой грешной земле. Как сказал великий сочинитель Вильям Шекспир, весь мир – театр, и люди в нем актеры. Да-с! Кстати, изволили слышать о сочинителе Шекспире, господин прапорщик?
– И слышать доводилось, и видеть его пьесы видел – но никогда столь буквально не понимал и не пойму этого господина сочинителя! И не соглашусь с вами в том, что на земле нет ничего святого… Кстати, о вашей поразительной осведомленности! Вы только что явились сюда и уже знаете о моем военном прошлом… О Туркестане, Плевне… Кто мог вас просветить, сударь?
– Тюремные тамтамы негромки, но верны и осведомлены обо всем, что происходит в стенах тюрем. Про вас я слышал еще в пересыльной тюрьме Динабурга третьего, если не ошибаюсь дня… И газеты, конечно, милостивый государь! Люди выдумали газеты для того, чтобы знать все обо всем! И о вас, прапорщик говорит нынче вся Северная столица!
Порывшись в своей хламиде, Захаренко начал извлекать из ее недр газеты, но тут же испытующе поглядев на Ландсберга, попытался спрятать их.
– У вас есть газеты? – пораженный Ландсберг протянул руку. – Позвольте поглядеть!
Сокамерник весь сморщился, словно откусил от лимона, нерешительно хмыкнул:
– Может, не стоит, милый прапорщик? Я поздно сообразил, к сожалению! Вряд ли вас обрадует то, что понаписали о вас борзописцы. Знаете, иногда лучше не знать публичного мнения о себе, право…
Ландсберг нахмурился:
– Однако, сударь, это некрасиво с вашей стороны! Позвольте газеты!
Захаренко с деланной неохотой протянул Карлу газеты. Агент полковника Судейкина прекрасно знал, что его шеф постарался передать газетчикам максимум информации об арестованном Ландсберге. И проинструктировал их, на чем лучше всего сделать акцент побольнее. Роясь в саквояже, Захаренко искоса поглядывал на несчастного узника. Ему даже было жалко Карла – но газетный «удар» был частью жестокой игры, затеянной Судейкиным и Дрентельном.
«Как бы чего не сделал с собой офицерик после чтива», – размышлял Захаренко.
Читая заметки с громкими заголовками, Ландсберг то краснел, то бледнел. Несколько раз он начинал в ярости комкать бумагу, но одумавшись и переведя дыхание, разглаживал жгущие глаза газетные строки и снова начинал читать.
Судейкин постарался! Репортеры в подробностях писали про арест прапорщика славного лейб-гвардии батальона, называли его имя и исполняемую должность финансиста. Здесь же со ссылкой на неведомый источник упоминалось, что после его ареста идет ревизия финансов батальона, где якобы таились какие-то махинации. Намек на Ландсберга был очевиден!
Один из репортеров проник в Инженерную академию и сообщал читателям, что вакансия на учебу «злобного убийцы» уже закрыта, а имя Ландсберга вычеркнуто из списка претендентов.
Не забыл Судейкин и про службу Ландсберга в Туркестане, при штабе генерал-адъютанта Кауфмана. Одна из заметок была посвящена расследованию «комиссии Сената», якобы направленной в Ташкент для проверки злоупотреблений ближайшего помощника Кауфмана, некоего майора Ноймана. «Хорошо информированный источник» на условиях приватности сообщил газете сведения о том, что в злоупотреблениях подозревается и Карл Ландсберг, близкий друг Ноймана. В подтверждение газетчик задавался вопросом: если геройский сапер Ландсберг был так хорошо устроен при штабе Кауфмана – чего же вдруг он поспешно уехал из Туркестана в Петербург и оправился на Восточную войну с турками? Уж не следы ли заметать спешил?
Другая городская газета сосредоточилась на любовной связи «ушлого» прапорщика с фрейлиной императрицы, которая оказалась – ах, какой скандал! – дочкой прославленного Тотлебена. Борзописец с нешуточной обидой и сарказмом живописал, как за попытку получить комментарий у инженер-генерала был отхлестан тростью.
Несколько ядовитых абзацев были посвящены «любовнице» сапера – Мария якобы манкировала своими обязанностями при дворе, без дозволения покидала место службы и раскатывала по Петербургу на каретах высочайших особ. Упоминалось о тайной помолвке фрейлины с «саперным донжуаном», полученное ею колечко и собственноручно сшитая венчальная рубашка для жениха.
Наблюдая за реакцией Ландсберга на злобные газетные нападки, Захаренко не мог не отдать должное коварным стараниям своего шефа, полковника Судейкина. Тот любил повторять загадку о схожести любого чиновника с банальной назойливой мухой. И сам же, заливаясь смехом, разъяснял: и чиновника, и муху легко прихлопнуть газетой!
Нынче Захаренко-Калиостро наглядно убедился в силе печатного слова.
Между тем Карл, прочитав все газеты, уронил их на пол и навзничь повалился на свою койку, постанывая и сжимая голову руками. Помедлив, Захаренко подобрал газеты и склонился над Карлом:
– Простите меня, молодой человек, что я, сам того не желая, причинил вам боль! Не надо было показывать вам эту газетную пачкотню, будь она неладна! Простите!
– За что же я должен вас прощать? – Ландсберг со стоном отвернулся к стене. – Вы открыли мне глаза на то, что делается за этими тюремными стенами!
Захаренко не стал приставать к соседу по камере с расспросами. Прекрасно зная человеческую натуру, он не сомневался в том, что через какое-то время Карлу потребуется высказаться. И вот тогда-то Калиостро начнет терпеливо лепить из оглушенного полуправдой и нелепыми обвинениями послушного исполнителя чужой воли.