Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга первая (страница 41)
Мария и две другие фрейлины стояли у окна в окружении толпы поклонников. Молодые женщины весело смеялись, парируя остроты и комплименты ухажеров. Заметив приближающегося Карла Ландсберга, Мария замолчала и властно постучала сложенным веером по плечу какого-то господина во фраке, мельтешившего прямо перед нею.
– Николя, если вы были бы столь любезны и немножко подвинулись, я бы представила вам друга своего отца и его боевого товарища, барона фон Ландсберга…
Разговоры вокруг мгновенно утихли, и все повернулись к Ландсбергу, немало этим смущенному. Однако Мария, вырвавшись из кольца поклонников, представлять его своим друзьям не спешила.
– Господин фон Ландсберг, я хочу сказать вам пару слов до начала мазурки! Благодарю вас, – легко опершись на руку Карла, Мария направила его к соседнему окну.
Оказавшись там, она высвободила руку и повернулась к Карлу лицом.
– Барон, надеюсь, моя записка не нарушила ваших планов?
– Вы угадали мое самое сокровенное желание, мадемуазель…
– Боюсь, что моя назойливость составит у вас превратное впечатления о фрейлинах Ее Величества, господин Ландсберг!
– О чем вы говорите, сударыня? Я бесконечно счастлив, что вы вспомнили о моей скромной персоне, и…
– Погодите, барон, я желаю прежде объясниться… Ни в коей мере не навязывая вам своего общества, я должна заметить, что была поражена приязнью своего отца, так явно выказанной вам. Имейте в виду, барон, что папа нечасто отмечает подобным вниманием молодых офицеров.
Мария Тотлебен старалась держаться и говорить с уверенностью и апломбом светской львицы, однако от внимания Карла не ускользнуло волнение девушки, тщательно ею скрываемое. Говоря с Ландсбергом, она глядела на третью пуговицу его мундира, и когда набиралась смелости глянуть молодому офицеру в лицо, этой смелости хватало ей только до второй пуговицы, после чего она поспешно опускала ресницы и начинала теребить злосчастный веер.
– Ваш отец, мадемуазель, не только великий военачальник и инженер, но и весьма великодушный человек, – поклонился Ландсберг. – И я рад, что мимолетная моя встреча с его светлостью во время осады Плевны столь памятна ему…
Мария Тотлебен наконец рискнула поднять длинные ресницы и взглянула в глаза Ландсбергу.
– Что ж, я рада, что вы не считаете меня бестактной особой, не думающей о приличиях, – улыбнулась она, и тут же по-девчоночьи прижала ладони к щекам. – Ой, какие у вас серьезные и даже страшные глаза, барон! Простите великодушно, но я впервые вижу столь необычный цвет глаз, более похожий на блеск металла…
– Именно по причине столь ужасного моего взгляда, более подобающего Василиску, ваш батюшка и намерен меня использовать в качестве новейшего оружия на поле брани, – Ландсберг скорчил забавную гримасу. – Простите мое мальчишество, мадемуазель Мари…
Мария прыснула, попыталась стать серьезной, но не выдержала и рассмеялась заливистым грудным смехом. Ландсберг с незнакомым ему доселе чувством жадно прислушивался к этому чарующему смеху, впитывал его глазами, ушами, всей кожей…
– А вы давно в Петербурге, барон? – смех Мари словно сломал преграду между молодыми людьми, сделал их ближе.
Мария уже смелее взяла Ландсберга под руку и неспешно двинулась с ним туда, где пробовали смычки музыканты.
– О-о, вы верно заметили, мадемуазель, я не столичный житель, – Ландсберг шутливым тоном постарался прикрыть досаду от того, что проницательная Мария мгновенно раскусила в нем провинциала.
– А вы знаете, господин Ландсберг, меня, наверное, тоже можно считать провинциалкой, – просто заметила девушка. – До института благородных девиц я жила в одном их наших имений, а за четыре года в заведении мадам Куропаткиной я только четыре раза покидала ее стены для знакомства со столицей… Да и что это было за знакомство, барон! Кареты с институтками ехали прямо-таки военным строем, в каждой карете злющая классная дама… Нам постоянно шипели: «Опустите занавески, бесстыдницы, не пяльте глаза на мужчин!» А теперь я попала в штат фрейлин, и у наших девиц всего два свободных дня в месяц, сударь! И вместо классных дам у нас одна злющая обер-фрейлина, которая ездит с нами на разрешенные балы, потом ябедничает Ее Величеству о нашем «распутстве»… Право, лучше бы папенька оставил меня с сестрами в имени, в провинции.
– И тогда я был бы сегодня лишен удовольствия беседовать с вами, мадемуазель Мари! – Ландсберг откровенно и с восторгом любовался молодой женщиной, слушал ее голос и страстно желал еще раз услыхать ее необычайный смех.
– Мадам, мсье! Тр-р-ретья мазур-р-рка! – раскатился по залу звучный тенор.
Звучала музыка, мелькали вокруг лица, свечи, цветы, сверкали драгоценности украшений… А Ландсберг видел перед собой только одно лицо. Это лицо то приближалось, то терялось в калейдоскопе бала, то выныривало совсем рядом. Лицо взрослой женщины внезапно начинало расплываться и становилось совсем детским, наивно-восторженным – до следующего трепещущего взмаха ресниц. И новый круг, и новое мелькание лиц и огней вокруг…
Затихла музыка, на мгновение замерло дыхание, движение вокруг, замерли ресницы и сияние огней. Словно вернувшись из полета, словно очнувшись от сна, Мария и Карл стояли посреди зала и глядели друг на друга, словно открывая заново, пока вокруг не начали шушукать, покашливать, нарочито громко разговаривать.
Церемонно поклонившись, Карл подхватил Марию за кончики прохладных пальцев и повел на прежнее место.
– Вы наверное будете у Великой княгини в будущей четверг? – Мария задала этот вопрос очень просто, без жеманства или небрежной уверенности светской львицы в своих чарах.
Вопрос застал Ландсберга врасплох. Сказать правду он не мог, обманывать не желал.
– Я не знаю, мадемуазель Мария… Я офицер, и у меня есть военачальник, помимо всего прочего, – нашелся Карл. – Разумеется, я приложу все усилия, но всякое может быть…
Но Марии нужна была ясность! Она не собиралась интриговать, завлекать, не желала пользоваться ничем из богатейшего арсенала женщины. Все было очень просто: ей нравился этот высокий темно-русый офицер с глазами цвета стали. И она желала знать… Вернее, не знать, она знала, она чувствовала это! Она хотела услышать от него – нравится ли ему она?
– Но вам хотелось бы, барон?
– О, да, Ма… мадемуазель Мария!
– Тогда я заявляю вам, господин верный долгу и присяге офицер, что я начинаю сомневаться в том, что вы хорошо знакомы с моим папенькой! – теперь в голосе Марии звучало кокетство и легкая насмешка. Не над ним, Карлом – над мужской недогадливостью и неразворотливостью ума. – Если бы вы, барон, знали моего отца лучше, то могли бы не сомневаться в том, что он делает что-либо только наполовину!
– Объяснитесь, мадемуазель Мария! – Ландсберг, зная о впечатлении, которое мог произвести его тяжелый взгляд, опустил глаза.
– Представьте себе, барон, что, презентовав вам свое приглашение на бал, отец вспомнил, что офицер не всегда может располагать собой. И сообщил мне, что намерен тотчас написать вашему командиру, полковнику князю Кильдишеву о своей просьбе предоставить вам свободный от службы вечер! – Мария искренне, как ребенок, радовалась устранению единственного, как она полагала, препятствия.
Заметив изумление Ландсберга и не зная его истинной причины, Мария Тотлебен снова рассыпала вокруг свой неповторимый грудной смех.
– А сейчас ступайте, барон! – все еще смеясь, Мария протянула Карлу руку. – Ступайте, пока тот, кому принадлежит мой следующий танец, не вообразил, что вы покушаетесь и на него. Ступайте и думайте о следующем четверге, господин Ландсберг! Я непременно буду там…
– Ну что, брат? Сражен наповал? – посмеиваясь, Марк Ивелич протянул Ландсбергу один из двух бокалов шампанского, ловко схваченных им с подноса пробегающего мимо лакея. – Вижу, вижу, можешь ничего не объяснять.
Ландсберг залпом проглотил игристое вино, все еще ошеломленно, будто не узнавая, взглянул на друга.
– Деньги, другарь Ивелич! – только и мог простонать Ландсберг. – Где взять денег до будущего четверга?
Выслушав сбивчивый рассказ Карла, Ивелич нахмурился:
– Карл, мой кошелек к твоим услугам, ты знаешь. Но там всего-навсего, как я упоминал, двести рублей. Я же говорил, что позавчера все продул в карты! Погоди-ка, брат! Черт возьми, а почему бы и тебе не сыграть? Идти к ростовщикам никогда не поздно, и почему бы не поставить свою судьбу на кон Фортуны?
– Марк, ты же знаешь мои принципы…
– Оставь свои дурацкие принципы хоть на один вечер! – горячо зашептал Ивелич. – Ты играл столь давно, что Фортуна наверняка жаждет осчастливить тебя выигрышем! Едем тотчас же после бала! На петергофской дороге играют, считай, в каждом доме! Наши, мне кажется, поехали нынче к Духовицкому – вот будет сюрприз, когда они увидят тебя! Поехали! Ну же, решайся!
– Марк, я, право, в затруднении… Как ты не понимаешь, что я дал слово не играть после своего конфуза под Плевной, когда ты подписал мой вексель!
– Да я уже и забыл, дружище! Честное слово, забыл! Тем более что ты, как человек чести, вернул мне долг – право, я уже не помню сколько. Наверное, какие-то пустяки… Плюнь, Карл! Кому ты дал это дурацкое слово? Себе самому, верно? Ну и неужели сам с собой не договоришься в критической ситуации? Ты ведь непременно хочешь снова увидеть свою фрейлину?