Так говорили хорошо знавшие его на Сахалине.
Возможно.
И, наверное, очень талантливым.
И, может быть, у нас не было бы ни Лаоляна, ни Мукдена.
Во всяком случае, умер бы он большим генералом.
По сторонам его колесницы несли бы подушки со звездами.
И тело его опустили бы в могилу под гром залпа батареи.
Если из каторжанина он сделался чуть не миллионером и снова офицером гвардии, то, сложись тогда обстоятельства иначе, – он сделал бы блестящую карьеру.
III.
Как пушкинский Герман, он был очень беден.
И, как Герман, служил в гвардии.
Все силы его ума, энергии были употреблены на одно: быть наверху.
Есть люди, которые управляют, и есть люди, которыми управляют.
Он хотел быть одним из тех сверхлюдей, которые управляют.
Он был настолько дельным, усердным и знающим офицером, чтобы быть замеченным.
Его заметил, отличил и приблизил граф Тотлебен.
Он проделал русско-турецкую войну, и проделал ее блестяще. Он был на самом верху. У цели.
Он был женихом дочери всесильного человека. У него был ум, талант, знания. Завтра будут связи, богатство, всесильное покровительство. Он карабкался, цеплялся за верхи и лез. Залез почти.
А за него уцепился какой-то старый ростовщик, какой-то чиновник Власов. И хихикал:
– А вот я тебе сюрпризец устрою!
Он цепляется, а Власов повис на нем гирей и тянет вниз.
Вершок остался до карьеры. До настоящей карьеры. А тяжесть все тяжелее. Вот-вот крепко вцепившиеся пальцы разожмутся, и полетит он вместе с Власовым туда, в бездну. Где копошатся Власовы.
Где живут те, которыми управляют.
А он понимал отлично: вся Россия разделяется на два класса: «те, которые», и «те, которыми». В последних не стоит жить. Да еще человеку с умом, с талантом, со знаниями, с широкими горизонтами, с честолюбием.
Невозможно! Жить стоит только первым.
И вдруг какой-то Власов! Стряхнуть с себя этого Власова!
Какая-то старушонка еще прицепилась. Не лететь же вниз, в грязь из-за какой-то старушонки.
И старушонку!
Человек власти должен состоять из ума, таланта, умения и решимости. Все это в Германе было.
IV.
Перед этим Германом было одно из двух. Или: убит какой-то ростовщик, какой-то отставной чиновник, какая-то старуха, какая-то прислуга. И полиция ищет там, среди всех этих людей, там, внизу. В грязи. Арестовывает каких-то маркеров, шулеров, жуликов. Делает облавы по притонам, переодевается, подслушивает в трактирах. Допрашивает:
– Откуда у тебя сотенная?
– Украл!
– Врешь! Власова убил!
– Четное слово, украл!
А он в аристократической церкви, стоит под венцом с одной из первых невест в «свете». Окруженный исключительно теми, кто управляет. И принимает их поздравления. Теперь как равный. Как совершенно равный.
Еще вчера он лез, цеплялся, – и они смотрели на него сверху. Сегодня он стал с ними вровень.
– Состояние? Родство? Связи? – У него теперь такие же, как у них. Даже выше.
– Ум? Таланты? Знания? – Этого у него всегда было больше, чем у кого-нибудь из них.
И кому придет в голову, что между этой великосветской свадьбой и каким-то грязным убийством с целью грабежа какого-то старого чиновника есть что-то общее? Быть может, тот же самый полицейский, который сегодня весь день бегал по тому убийству и допрашивал какого-нибудь Ваньку Козыря:
– Твоих, подлец, рук дело? Твоих? На какие деньги три дня пьянствовал?
Быть может, тот же самый полицейский стоит теперь «в наряде» у аристократической церкви и «успокаивает» публику:
– Не толпитесь!
Придет ли ему в голову, при виде блестящего офицера, усаживающего в карету свою молодую жену, укладывающего ее длинный белоснежный шелковый шлейф, – придет ли ему в голову:
– А не он ли старуху зарезал?
Да если бы и пришла такая мысль, полицейский сам бы себя отправил в сумасшедший дом: грабителей ищут там, внизу. В грязи. Он напачкал там кровью.
Это случилось в стране, в которую он больше никогда не вернется. Они там как-нибудь разберутся. Кого-нибудь за это осудят. Или так оставят дело: за нерозыском.
Это их дело. Он оттуда уехал навсегда.
Или: ростовщик его завтра из этих сфер сдернет, бросит туда, вниз, и вываляет в грязи.
– Бедняжка! Он тянулся за нами и делал долги! Хотел жениться на одной из первых невест в «свете», чтобы заплатить чиновнику.
И все это поднимется во весь рост своих дурацких денег, родства, связей.
Что перед этим его ум, энергия, воля, желание, умение трудиться?
Копошись там, внизу, в грязи.
Ум? Употребляй его на искание места.
Карьера? Получишь через год 15 рублей в месяц прибавки.
И Герман убил. Пусть ищут там, внизу.
V.
Мог ли К. Х. Ландсберг расстаться с высшим светом, с которым он уже сроднился в мечтах? Когда он и с Сахалином не мог расстаться?
– Почему же вы не бросите этого проклятого острова? Ведь вы уже имеете на это право! – спрашивали у него.
– Что же, я здесь даром, что ли, прожил? Должен я за это что-нибудь получить?
И он не уезжал с «проклятого острова». Пока не добьется своего.
Если на каторжном острове он мечтал о миллионах, – как далеко заходили его мечты там, в Петербурге, в высшем обществе?
VI.
Это было одно из заранее обдуманных убийств. Это не было сумасшедшее преступление, совершенное зарвавшимся, потерявшим голову офицером. Это было холодное, «головное» убийство.
Когда оно было обдумано?
