На допросе К. Х. Ландсберг сказал:
– Я приехал с войны. Если можно убивать и приготовлять гибель тысяч людей, почему же нельзя совершить убийство тогда, когда это нужно?
Это не был просто убийца. Его голова работала над разрешением мысли «высшего порядка»: о позволительности необходимого убийства.
И он получил ответ на войне. В траншеях под Плевной, приготовляя гибель возможно большему числу людей. При виде того, как рвались гранаты и убивали десятки людей. Под залпы батарей. Под тщательной проверкой прицела.
Среди стонов и воплей у него созрел ответ: все можно.
Дело не в факте. Дело в цели. Я – талантливый, умный – мне это мешает. Устранив это – я, талантливый, умный – сделаю многое.
Можно? Все можно!
Достоевский тут, на этом месте дела Ландсберга, создал Раскольникова с его «Наполеоном» и «насекомым». С этого момента Ландсберг, прототипом которого был Герман, стал прототипом Раскольникова.
Но тут есть и другая сторона.
Характерно, что мысль об убийстве приходит прототипу Раскольникова благодаря войне.
– Привычка сделала его равнодушным! – как говорит Гамлет про могильщика.
Привычка к убийству!
Всякий криминалист вам скажет, что это давно известная, азбучная истина: число преступлений после войны всегда страшно повышается.
Особые ужасы нашей революции, бесполезные и неизбежные, объясняются тем, что этому предшествовала война.
Порт-артурская, ляолянская, мукденская гекатомбы приучили ум, воображение, нервы к целым горам трупов.
Жизнь подешевела. Ужасы войны, ужасы революции – отсюда кровавый кошмар всех этих непрекращающихся убийств, жестоких, часто самим убивающим ненужных, бесцельных.
И никакие наказания не будут действительны до тех пор, пока не сгладятся, не исчезнут живые воспоминания о войне и революции. Пока снова в глазах людей не вздорожает жизнь.
И если бы сейчас вспыхнула европейская война, она сопровождалась бы революцией такой же жестокой, как жестока была бы теперешняя война. И затем бы эта жесточайшая из революций выродилась бы в колоссальную серию жестоких единичных убийств– грабежей и убийств-разбоев.
Как выродилась в них великая французская революция. Как выродилась наша.
И великая борьбы под Плевной выродилась в убийство ростовщика Власова. Там, под свист гранат, при виде гор трупов, приготовляя гибель тысяч людей, Ландсберг получил решение вопроса: все можно!
Здесь, над ростовщиком, привел это решение в исполнение.
VII.
Ландсберг, каким я его знал на Сахалине, после лет и лет каторги, остался барином, перед которым весь чиновничий Сахалин был хамьем.
Это был очаровательнейший человек. Все острые углы в нем, его характер, ум закруглялись превосходнейшим воспитанием.
У него был приятный, сдержанный голос. Прекрасные манеры. Мягкая походка. Всегда приятная улыбка. Он был красив. Лицо выхолено. Масса такта. Скромность. Изящество.
Но глаза!
Смеялся ли он всем лицом, говорил ли вам любезности – глаза всегда оставались холодными. Какая-то сталь была в них. Это делало их тупыми.
Он говорил умно, очень умно, чрезвычайно умно – но в глазах светилась какая-то тупость.
– Пренеприятные глаза! – это было мнение общее.
Мне пришло в голову: а какие у него были глаза, когда ОН резал Власова и старуху? Наверное, такие же – холодные, и не то что спокойные, а тупые. Глаза кошки.
Зоологи говорят, что кошка – тупое животное.
Посмотрите в глаза тигра, пантеры, когда они спокойны – какие красивые глаза! Но тупые. Словно великолепно сделанные хрустальные цветные глаза.
Это и есть тупость убийц.
Сострадание есть одно из следствий живости воображения. Чем лучше, ярче я воображаю себе положение, страдание другого, тем сильнее я страдаю вместе с ним, т. е. сострадаю.
Горы трупов под Плевной заставили К. Х. Ландсберга не сострадать чужим страданиям, а математически решать вопрос: можно?
И при виде луж крови, корчей раненых делать одно умозаключение: все можно.
Тупость его заключалась в вере в ум. Ум – все.
Есть тысячи, миллионы людей, которые, не веря в душу, верят в ум. Как будто это не еще глупее! Ум!
Запах, который издает наше мясо. А в мясо входят и нервы. Испортились нервы, и ум завонял.
Ландсберг полагался на ум. Раз ум решил – значит, так и должно быть. Спросил у ума:
– Можно?
Ум посмотрел кругом и ответил: все можно!
Спросил у ума: старика должно?
Ум ответил твердо и определенно: должно.
И убил: раз это умно, почему же не сделать?
Для чего Ландсбергу потребовалось разъяснять целую теорию: почему убивать можно?
Бравада? От бравады этот человек был далек.
Откровенность? Напрасная, ненужная.
Человек, меньше верящий в ум, спросил бы себя:
– Да разве люди всегда мыслят логично?
И подыскал для себя оправдание, больше бьющее на чувство, чем на ум.
И та же тупость заставляла этого умного человека говорить:
– Что же, я даром, что ли, был на Сахалине?
Как будто кто-то станет с ним на такую точку зрения?
Но ум говорил ему: карьеру потерял. Сюда попал. Надо хоть из Сахалина пользу извлечь. Логично?
Как же люди не согласятся с тем, что логично?
И вот этот человек, верующий только в ум и логику, убивает – раз это умно и логично.
К наказанию относится не как к наказанию, а умно и логично. И никак не может понять, почему же другие с ним не соглашаются?
Какая умная тупость! Это именно та умная тупость, которая заставляет людей сочинять диспозиции сражений у себя в кабинете. Сочинять для жизни законы, с жизнью не соприкасаясь. Предписывать людям жить не так, как им кажется лучше, а как это кажется мне. Как следует.
Умно и логично.
Для ремесла управлять у покойного Ландсберга, несомненно, было ценное качество: вера в себя. Вера в свой ум. Он находил в себе все необходимые качества.
Как же ему было отказаться от власти, когда дорога к ней была прямая? Нужно было только перешагнуть через два трупа.
Когда он вскарабкался?
Судьба дала ему взобраться на пятый этаж, но тут вдруг схватила и вышвырнула его, как кошку, в окно.
– Разбился, – думали все.
