Вячеслав Каликинский – Легионер. Книга четвертая (страница 44)
– Сходил бы ты за ней сам, Илья! Ты же доктор, как-никак… Ну что я ей скажу? Пардон, Ольга Владимировна, ошибочка с вашим мужем вышла… А похороны, мол, вам причудились… И потом: ты же сам говоришь, что для Карла твоя вторая трансфузия – всего один шанс из трех. Может – Боже, упаси, конечно! – не будем спешить с оповещением несчастной Ольги с радостным событием?
– Замолчи, Марк! К твоему сведению, пациент в настоящую минуту все слышит и все осознает!
Карл Ландсберг застонал: вместе с сознанием к нему возвращалась боль во всем теле. Он с трудом разлепил глаза и увидел два смутных силуэта.
– Где… Где я? – прохрипел он.
– Ага, очнулся! – один из силуэтов склонился над ним.
Чья-то рука ощупала пылающий лоб Карла, степлившийся компресс на лбу сменился новым, освежающе-холодным.
– Вы меня слышите, герр Ландсберг?
– Да… Кто вы?
– Вот новости! Он еще спрашивает! Позвольте, в таком случае, представиться: ваш спаситель, доктор Климов! Давайте-ка я вам еще инъекцию сделаю – будет полегче, обещаю! Марк, иди! Кому сказано? Утром мы будем уже в Берлине – ты можешь представить реакцию супруги твоего друга на вокзале? Пусть уж лучше сейчас – до утра успокоим ее, ежели что…
Граф Ивелич, покачав в сомнении головой, направился к переходному тамбуру.
В руку Карла вонзилась еще одна игла шприца, и он поморщился.
– Ага! – почему-то обрадовался доктор Климов. – Ага! Вы чувствуете боль – это же замечательно, голубчик! Раз есть боль – значит, и нервные окончания живы!
– Где я? – повторил Карл.
– В вагоне поезда, зафрахтованного из Петербурга в Берлин, барон.
– А… А зачем? – слова давались Карлу трудно, язык был словно чужим.
– В Петербурге я сделал вам операцию трансфузии, голубчик. То есть заменил часть вашей отравленной кровь здоровой. В Берлине мы повторим эту операцию: болезнь зашла слишком далеко.
– А почему в Берлине?..
– Потому что подобные операции в России пока незаконны и не рекомендованы российскими медицинскими корифеями. Если бы мы с вашим другом Ивеличем не вывезли вас из больницы и не спрятали бы, то вашего покорного слугу могли бы арестовать, а вы бы умерли… Извольте-ка вдохнуть нашатыря – это прочистит вам мозги, барон. Сейчас сюда придет ваша супруга, которая до сих пор полагала, что вы уже отдали Богу душу и лежите себе на Волковом кладбище!
– Олюшка, бедная моя… Столько ждать, столько мучиться… А Георгий?
– Ваш сын до поры до времени отправлен к вашей матушке в Шавли, барон.
– Доктор, скажите… У меня есть шанс поправиться?
– Честно? Гм… Знаете, если бы у меня была возможность сделать вам трансфузию вчера или сегодня, шансов было бы больше. Но положение не безнадежное, верно вам говорю! Организм у вас крепкий, Бог даст – все обойдется!
– И все-таки?
– Вот неуемный пациент! Ну, хорошо: один к трем. Это вас устраивает?
Громко хлопнула стальная межвагонная дверь, по салону прокатилась волна холодного воздуха. Карл приподнял голову, но из-за ширмы были слышны только голоса.
– Вот и ваша супруга. Учтите, свидание будет коротким! – предупредил Климов. – Вы еще слишком слабы, да и супруге надо привыкнуть к мысли, что вы живы…
Плача и смеясь одновременно, в санитарный отсек ворвалась Ольга Владимировна, упала на колени перед постелью с мужем.
– Карл, я не верю своим глазам! Ты жив! Жив! – она на мгновение обернулась на Ивелича и Климова. – Господа, какое невероятное и… жестокое чудо вы сотворили!
Вены на лбу Карла вздулись, лицо стало багровым. Он явно хотел что-то сказать, открывал и закрывал рот.
– Позвольте! – не слишком деликатно отстранив Дитятеву, доктор Климов измерил пульс Карла и бросил через плечо. – Сударыня, я вынужден просить вас немедленно покинуть санитарный вагон! Простите, конечно, но это в интересах вашего супруга! Каюсь, не ожидал: слишком сильное душевное потрясение вызвало у него резкий подъем артериального давления. Марк, Ольга Владимировна, прошу вас! Вы слышите меня? Пошли вон, я сказал!
Через полчаса упорной борьбы за жизнь пациента Климов устало разогнулся, помял обеими руками занемевшую спину. Приоткрыв окно, закурил свою излюбленную египетскую папиросу. Выкурив одну, зажег другую и обернулся на стук двери. Ивелич, озабоченно почесывая щеку, с тревогой поглядел на затихшего Карла, перевел вопросительный взгляд на доктора.
– С Карлом пока все в порядке – насколько это возможно, – отрывисто ответил на немой вопрос Климов. – Но у него сильный жар, и горячая кровь быстрее поникает в органы его тела. А поскольку она отравлена…
– Я, конечно, не медик, Илья, – кашлянул Ивелич. – Но в вагонном холодильнике до черта льда. Может?..
– Может. Или не может – не знаю… Я и сам сейчас сомневаюсь в своих медицинских способностях, – признался Климов. – Я просто не решаюсь принять одно из двух возможных решений. Я могу сбить Карлу жар, но тогда он неминуемо уснет. Или впадет в забытье, из которого может уже не выйти! У него сейчас пограничное состояние, если ты понимаешь, о чем я говорю.
– Тогда почему бы немедленно не использовать для дополнительного переливания мою кровь? Она ведь подходит для Карла, и разбавит его отравленную…
– Перестань, Марк! – резко оборвал Климов. – Твое предложение благородно, но у меня с собой нет ни подходящего инструментария, ни помощника. Кстати, как там супруга Ландсберга?
– Снадобье, которое ты для нее приготовил, и слона с ног сшибет. Уснула.
Закурив очередную папиросу, Климов задумался, и, наконец, решился:
– Когда не знаешь, что делать, стало быть, и не нужно ничего делать! Вот что, Марк: попробуй поговорить с ним. Просто поговорить! Вспомни что-нибудь, что вызовет его интерес. Заставь отвечать на вопросы! Только постарайся не волновать! Хочу предупредить: он не сразу начнет реагировать на твой разговор и вопросы. Не обращай внимания и продолжай работать языком!
Карл действительно был в том момент между жизнью и смертью. Он лежал с закрытыми глазами и едва удерживался от того, чтобы не сжать руками пульсирующие на висках вены.
Почувствовав на своей ладони прохладную руку, он приоткрыл глаза. Ивелич. Марк Ивелич.
– Что, Марк? Плохи у меня дела? Попрощаться пришел?
– Что за дурость? – возмутился тот. – Ты в порядке, я просто поболтать решил: в Петербурге-то почти и не поговорили. Лучше расскажи-ка, легионер, как ты по самой длинной железной дороге в мире ехал? Две недели на колесах – это ж с ума сойти можно!
– Как видишь, не сошел… Зато другую заразу подхватил…
– Ну-у, в отличие от сумасшествия, твоя зараза лечится. Во Владивостоке знакомствами не обзавелся?
– Знакомствами? – Карл помолчал. – Сыщика встретил…
– Сыщика? Какого сыщика?
– Долго рассказывать. Впрочем… Шесть лет назад, еще до войны, схлестнулся я, брат, с Сонькой Золотой Ручкой. На Сахалине дело было…
– Да ты что?! С той самой?
– Да… И она поставила мне условие: я должен был привезти ей из Владивостока «сменщицу».
Ивелич помолчал, пожевал губами, но от дальнейших уточнений воздержался. Лишь спросил:
– Ну и что? Привез?
– Неважно. Я про сыщика… В свое время я нанимал его, чтобы навести кое-какие справки…
Последнюю фразу Карл почти прошептал, делая между словами долгие паузы. Ивелич попробовал продолжить расспросы, но через несколько минут разогнулся и беспомощно поглядел на Климова. Тот пожал плечами:
– Достаточно расспросов, дружище! Твой друг чертовски устает даже от разговоров. Вот доедем, даст Бог, до Берлина, сделаем вторую операцию… И если не будет поздно, гм… Да, если не будет – все узнаете! Кстати, погоди-ка, дружище!
Климов отошел от ложа умирающего Ландсберга, сделал шаг к вешалке, и, не спуская глаз с пациента, вынул из бокового кармана своего щегольского пальто сложенный номер газеты и протянул Ивеличу:
– Здесь публикация Власа Дорошевича, известного русского литератора. Насколько я понимаю, он был знаком с Ландсбергом. И, судя по публикации, довольно близко. И вот, извольте видеть, уже успел откликнуться на сообщение о смерти Карла.[13] Почитай, почитай, дружище! Только не вздумай показывать газету Ольге Владимировне! Если мне удастся спасти твоего друга – почитаем все вместе, посмеемся над причудами судьбы. А сейчас ступай, Марк! Ты тут явно лишний!