Вячеслав Гот – Золото для мёртвых (страница 7)

– Уходите, – тихо сказал он. – Пока не поздно. Я вам ничего не говорил. А если скажете, что были здесь – я умру. И вы умрёте. И никто никогда не узнает правды.

Громов покачал головой.

– Я не уйду, Егор. Или как тебя там. Я должен знать.

– Ну и зря, – вздохнул Михайлов. – Очень зря.

Он вдруг резко дёрнулся, схватился за горло и повалился на пол. Громов бросился к нему, но было поздно – глаза трактирщика закатились, изо рта пошла пена.

– Яд! – крикнул кто-то из мастеровых. – Он отравлен!

Громов перевернул тело. На шее Михайлова, под воротом рубахи, виднелась маленькая красная точка – словно укус насекомого. Или игла.

Кто-то стрелял в него отравленной иглой. Прямо в трактире. Прямо сейчас.

Громов вскочил и выхватил револьвер. Мастеровые вжались в стулья. В трактире, кроме них, никого не было. Только тёмный угол у печки, где мог прятаться человек. Или окно, приоткрытое на улицу.

Он бросился к окну, распахнул его и высунулся наружу. Никого. Только тьма и далёкий лай собак.

– Чёрт! – выругался Громов, возвращаясь к телу.

Михайлов был мёртв. Последний, кто мог говорить, ушёл так же, как и все – тихо, быстро, без свидетелей. Осталась только записная книжка в кармане Громова и две пуговицы, которые вели неизвестно куда.

Он поднял глаза на мастеровых. Те сидели ни живы, ни мертвы.

– Видели кого-нибудь? – рявкнул он.

– Н-нет, ваше благородие… – заикаясь, ответил один. – Мы в карты играли, ничего не видали. Только услышали, как он упал…

Громов вы матерился про себя. Очередной конец оборван. Очередная нить, ведущая в никуда.

Он вышел из трактира в ночь. В кармане лежала записная книжка с именами мёртвых и живых. В голове крутились слова Михайлова: «Они систему строят. А систему не сломаешь».

Систему нельзя обвинить. Её можно только пережить.

Но Громов не собирался выживать. Он собирался докопаться до истины. Даже если эта истина сожжёт его дотла – как тех троих, чья смерть была лишь почерком в длинном списке чужих преступлений.

Глава 6. Безупречные подписи

Утро встретило Громова серым небом и головной болью.

Он не ложился всю ночь – после смерти Михайлова вернулся в сыскную, продиктовал дежурному писарю показания мастеровых, отправил наряд в Кузьминки за телом и до рассвета просидел над записной книжкой, пытаясь разобрать каракули, цифры и намёки, которыми была испещрена каждая страница.

Книжка оказалась шифром. Настоящим, профессиональным шифром, какие используют в военной разведке или в жандармском управлении. Цифры обозначали не суммы, а что-то другое. Даты не совпадали с календарём. Имена были псевдонимами.

И только одна запись не поддавалась расшифровке – последняя, сделанная торопливым, почти нечитаемым почерком: «Смотри подписи. Все безупречны. В этом и есть главная улика».

Громов перечитал эту фразу раз десять. Подписи. Все безупречны. Он сам видел эти подписи – в накладных, в журналах, в актах. Красивые, твёрдые, уверенные росчерки людей, которые знали, что делают. Цыплаков, Смирнов, Елагин, Березин… То есть Михайлов.

И вдруг его осенило.

Подписи были слишком безупречны.

Он вскочил, схватил папку с документами, которую забрал из Монетного двора, и разложил на столе все листы с подписями. Четыре человека. Четыре подписи в журнале приёмки. И отдельно – подписи в накладных, в ведомостях, в актах.

Он достал лупу и начал сравнивать.

Подпись Цыплакова в журнале – размашистая, с длинным хвостом у буквы «Ц» и характерным нажимом в конце. Точно такая же – в накладной на получение золота. И в ведомости на зарплату за прошлый месяц, которую Громов на всякий случай затребовал в канцелярии. Везде одинаково. Как под копирку.

Подпись Смирнова – корявая, почти неграмотная, с дрожащими буквами человека, который не привык много писать. Такая же – в журнале, в накладной, в ведомости. Тоже одинаковая.

Елагин – мелкий бисер, аккуратный, бухгалтерский. Тоже совпадает.

И Березин-Михайлов – твёрдый, каллиграфический росчерк человека с военным прошлым. Идеальный, словно выведенный по линейке.

Громов откинулся на спинку стула. Всё сходится. Все подписи подлинные. Никаких сомнений. Эксперт подтвердит – писал один и тот же человек.

Но именно это и было странно.

Он вспомнил вчерашний разговор с вдовой Елагина. Она говорила, что муж был взволнован, испуган. А подпись в журнале стояла ровная, спокойная, без малейших признаков волнения. Человек, который боится, пишет иначе – буквы дрожат, нажим меняется, строчка плывёт. Здесь же – идеальная ровность.

Словно Елагин расписывался не в тот момент, когда боялся, а когда был спокоен. Или – словно за него расписался кто-то другой.

Громов снова склонился над подписями. Он не был экспертом-почерковедом, но за десять лет в сыске насмотрелся на всякие подделки. Подделать подпись – проще простого, если есть образец. Но подделать так, чтобы эксперт не отличил, – сложно. А подделать четыре разные подписи, да ещё так, чтобы они совпали с настоящими во всех документах, – почти невозможно.

Если только…

Мысль мелькнула и погасла. Громов отогнал её – слишком дикая, слишком невероятная. Но мысль упрямо лезла обратно, царапалась в сознание, требуя внимания.

Если подписи безупречны – значит, они настоящие. Если они настоящие – значит, все четверо расписывались добровольно. Но трое из них мертвы, а четвёртый пропал. И все они получали деньги от Березина-Михайлова, который тоже мёртв.

Значит, они были в сговоре. Знали о краже. Участвовали в ней. А потом их убили, чтобы замести следы.

Но тогда почему Елагин испугался? Почему прятал бумаги в камине? Почему записывал расхождения в весе?

Громов потёр переносицу. Глаза слипались, мысли путались. Надо было спать, но время не ждало.

Он встал, плеснул в лицо водой из графина и вышел в коридор. В приёмной уже толпились просители, пахло махоркой и канцелярией. Дежурный чиновник подскочил с бумагой.

– Ваше благородие, из Монетного двора звонили. Тело нашли.

– Чьё?

– Бухгалтера Елагина. В реке, ниже по течению от того места, где утонул Цыплаков. Сегодня утром рыбаки выловили.

Громов вы матерился сквозь зубы. Опоздал. Ещё на один труп опоздал.

– Особые приметы? Следы насилия?

– Никак нет. Всё как при утоплении. Воды в лёгких полно. Но доктор говорит – странно.

– Что странно?

– Вода в лёгких речная, а на одежде – тина только сверху. Будто его не топили, а сначала убили, а потом в воду бросили. Но следов насилия нет. Ни синяков, ни ран. Чистое тело.

Громов усмехнулся. Чистое тело. Как у Цыплакова. Как у Тетерина, которого задавила лошадь, но на голове не было следов копыта, только царапина от чего-то острого. Как у Косова, который сгорел в собственной постели, но печка была холодна.

Чистые смерти. Безупречные, как подписи.

– Где тело?

– В морг отвезли, при университете. Там профессор опытный, может, что и найдут.

– Еду, – Громов схватил фуражку. – Если из банка или с Монетного двора будут звонить – соединяйте сразу. И пришлите кого-нибудь в морг с понятыми. Вдруг пригодится.

Морг при Императорском Московском университете помещался в подвальном этаже старого здания на Моховой. Пахло там формалином, смертью и ещё чем-то кислым, отчего у неподготовленного человека сразу начинало кружиться голова.

Громов бывал здесь не раз, поэтому запах переносил спокойно. Профессор Варнавин, старик с седой бородкой и умными глазами, встретил его в халате, забрызганном чем-то бурым.

– А, сыск почтил визитом, – проворчал он. – Проходите, господин надзиратель. Любуйтесь на вашего утопленника. Только не удивляйтесь.

Он откинул простыню с тела Елагина.

Бухгалтер лежал на цинковом столе, синий, раздутый, с открытыми мутными глазами. Обычный утопленник, каких Варнавин вскрывал десятками. Но что-то в его облике сразу бросилось Громову в глаза.

– Он же в форме, – сказал Громов.

– Именно, – кивнул профессор. – В форменном сюртуке, при всех пуговицах. Человек, который идёт топиться, обычно раздевается. Или хотя бы снимает тяжёлую одежду. А этот – как на парад собрался.