Вячеслав Гот – Золото для мёртвых (страница 2)

– А ведь верно… – протянул он. – Топить нечего. Может, просто ужин грел?

– В час ночи?

– Ну… – Егорыч замялся. – Захотелось человеку горяченького.

Громов не ответил. Он подошёл к тому месту, где, судя по очертаниям, стояла кровать – сейчас от неё остался только обгоревший пружинный каркас и комок спёкшегося тряпья.

– Кого нашли? – спросил он, кивая на тряпьё.

– А его, родимого. Василия Косова, охранника инкассаторской службы. Обгорел сильно, но опознали по часам. Вот, гляньте.

Околоточный протянул комок сплавленного металла и кожи. От часов остался только корпус да обгоревший ремешок. Громов повертел их в руках. Обычные часы, карманные, дешёвые. Такие у любого мастерового есть.

– Соседи что говорят?

– А что соседи? Слышали хлопок около часа. Потом треск. Пожарных вызвали, когда уже полыхал весь этаж. Тушили до утра. Косова вытащили, но… сами видите, – Егорыч развёл руками.

Громов присел на корточки и внимательно осмотрел остатки печки. Потом – обгоревшие доски пола вокруг неё.

– Скажи-ка, Егорыч, а куда делась лампа?

– Какая лампа?

– Керосиновая. Или свечная. Мужик встаёт ночью, хочет ужин греть – ему свет нужен, верно? А тут ни огарка, ни лампы. Даже оплавленного стекла нет. Аккуратненько так убрали пожарные?

Околоточный задумался. Потом его лицо медленно начало вытягиваться.

– Пожарные… они вещи не выносят, Алексей Иваныч. Они тушат. А вещи потом жильцы разбирают. Но у Косова никого не осталось, квартира опечатана…

– Опечатана, говоришь? – Громов усмехнулся. – А мы в ней стоим.

Он поднялся и отряхнул колени. Взгляд его упал на остатки комода, который развалился от жара. Среди углей что-то блеснуло. Громов наклонился, подцепил ногтем маленький металлический предмет.

Пуговица.

Мундирная пуговица. Форменная, с орлом. Такие носят чиновники министерства финансов.

– Интересно, – протянул он, пряча пуговицу в карман. – А Косов, часом, не подрабатывал где-нибудь в казённом доме? Сторожем или курьером?

– Не, – мотнул головой Егорыч. – Он всю жизнь при инкассации. Там и форма своя, не такая.

– То-то и оно, – Громов повертел головой. – Ладно, Егорыч, работай. Если что найдешь – свистни.

Он вышел из прокопчённой квартиры и спустился вниз, на свежий воздух. В кармане лежала пуговица. Чужой след на пепелище.

– Кто же ты такой, Василий Косов? – пробормотал он. – И за что тебя так аккуратно… прибрали?

Второй адрес вёз его на набережную, к тому самому месту, где утонул старший инкассатор Григорий Цыплаков.

Место было людное. Днём здесь гуляли дамы с зонтиками, катались дети на велосипедах, торговали мороженым. Вечером – темнело, и публика сменялась: влюблённые парочки, подвыпившие мастеровые да лихачи на извозчиках.

– Вот тут оно и случилось, – махнул рукой городовой, дежуривший на посту. – Около полуночи. Мужик шёл, шатался. Я ещё подумал: нажрался, сейчас в воду нырнёт. А он и нырнул. Только не с моста, а с набережной. Прямиком в чёрную воду.

– Свидетели были?

– Полно народу. Двое студентов из консерватории, любовь, понимаешь, крутили на скамеечке. Мешал он им, видать, пьяный. Они и видели, как он через парапет перевалился. Даже не закричал, говорят. Молча упал.

Громов подошёл к гранитному парапету. Высота приличная – если упасть головой вниз, шансов выплыть у пьяного почти нет. Но Цыплаков не просто упал. Он перевалился через ограду. А парапет был высоковат – по пояс взрослому мужчине. Чтобы через него перевалиться, надо или очень постараться, или очень хотеть упасть. Или помочь.

– Тело где?

– Выловили утром. Версты две ниже по течению. Водой напитался, синий весь. Опознали по документам в кармане. Цыплаков Григорий, сорока трёх лет, старший инкассатор.

– Карманы, говоришь? – переспросил Громов. – Целы были?

– А то! – городовой даже обиделся. – Мы ж не душегубы какие, порядок знаем. Как выловили, так сразу поняли – не простой утопленник. Одежда при нём, документы. Даже часы в кармане тикали. Водоупорные, швейцарские. Хорошие часы.

– Водоупорные? – Громов поднял бровь. – Это которые в воде не портятся?

– Ну да. Дорогая вещь. Мы их тоже в протокол записали.

Громов задумался. Пьяный человек, падающий в воду, обычно бьётся головой, теряет сознание, тонет. Часы в кармане остаются. Но если человек мёртв ещё до падения, часы могут продолжать идти. Водоупорные – да. А обычные остановятся, если намокнут. Но здесь – швейцарские, водоупорные. Следов насилия на теле, видимо, не нашли. Или нашли?

– А осмотр проводили? Доктор смотрел?

– Проводили, – городовой кивнул. – У нас строго. Смерть от утопления. Воды в лёгких полно. Следов борьбы нет. Всё честь по чести.

– Ясненько, – Громов отошёл от парапета. – Всё честь по чести. Только уж больно честно.

Он посмотрел на воду. Москва-река текла медленно, тяжело, унося с собой мусор и тайны. Сегодня она унесла одну тайну навсегда. Но Громов не собирался оставлять её на дне.

Третий адрес был самым обычным – доходный дом в Зарядье, где жил возница Фёдор Тетерин, тот самый, которого задавила лошадь.

Здесь пахло иначе. Не гарью и не речной сыростью, а конюшней и свежими опилками. Во дворе дома располагалась извозчичья биржа – вечно грязная, шумная, с матом и храпом лошадей.

Тетерина здесь знали все. И все в один голос твердили одно: случайность.

– Лошадь взбесилась, – развёл руками старый извозчик с седой бородой, по кличке Дед. – У неё, у скотины, тоже нервы бывают. Молния ударила, что ли, далече где – она и рванула. А Федька как раз мимо шёл. Она его копытом – и готово. Насмерть.

– Молния? – переспросил Громов. – Гроза же вчера была?

– Не, не было, – Дед покачал головой. – Я к тому, что, может, где далече громыхнуло, она испугалась. А может, просто сдуру. Лошадь – она тварь нервная.

Громов обошёл место происшествия – обычный булыжный двор, заваленный сеном и навозом. Кровь на камнях уже смыли, осталось только тёмное пятно.

– А лошадь чья?

– Хозяина нашего, купца Семибратова. Он тут всех извозчиков держит. Хороший конь, спокойный. Никогда за ним такого не водилось.

– Где сейчас лошадь?

– В стойле. Её ж не винить, скотину. Хозяин сказал – работать будет дальше. А что Федьку убила? Так это ж случайность, не со зла.

Громов прошёл в конюшню. Лошадь и правда стояла смирно, жевала овёс, косила на него большим влажным глазом. Обычная лошадь. Ничего бешеного в её взгляде не читалось.

Он подошёл ближе и осмотрел копыта. Чистые, подкованные как положено. Но на правом переднем – царапина. Свежая. Будто обо что-то острое ударилась.

– Кто лошадь подковывал?

– А я, – вышел вперёд коренастый мужик в кожаном фартуке. – Третьего дня подковывал. Всё честь по чести.

Громов присел на корточки. Царапина была не на подкове – на самой копытной стенке, чуть выше металла. Будто лошадь ударила не по камню, а по чему-то твёрдому и острому, что оставило след.

Или по чьей-то голове.

– А Тетерин лежал где?

– Вон там, – Дед махнул рукой в угол двора. – У стены. Он как раз из пивной вышел, нетвёрдо стоял на ногах, да и попал под копыто.

– Кто-нибудь видел, как лошадь ударила?

Дед замялся.

– Ну… я видел. И Петрович видел. И ещё двое наших. Всё и было, как я сказал. Взбесилась, ударила, убила.

– Испугалась чего-то?

– А кто ж её разберёт, скотину.