Вячеслав Гот – Загадки мистера Харрингтона (страница 4)

– Именно ночью, – ответила Элеонора. – Потому что днём мы увидим только то, что хочет показать убийца. А ночью… ночью дом говорит правду.

Она раскрыла дневник Реджинальда на той странице, где читала запись о яде. И обнаружила то, чего не заметила раньше: на полях, мелким почерком, была добавлена фраза, выведенная уже другой рукой – более угловатой, нервной:

«Первый намёк – разбитое зеркало. Второй – мокрый лепесток. Третий – часы, остановившиеся в 9:17. После третьего намёка остаётся лишь собрание в бильярдной и правда».

Элеонора подняла глаза на Альджернона.

– Что случилось в 9:17 утра 13 октября?

Хозяин дома побледнел.

– В 9:17 Реджинальд выпил свой последний чай. И его часы остановились. Я сам снял их с его запястья на похоронах. Они лежат в моём кабинете.

– Покажите их мне, – попросила Элеонора.

Альджернон кивнул и направился к лестнице. Элеонора последовала за ним, оставив остальных в комнате с разбитым зеркалом и молчаливым страхом.

Кабинет находился на первом этаже, за дубовой дверью с медной табличкой «Silentium». Внутри пахло воском, табаком и чем-то ещё – сладковатым, приторным, как увядающие цветы. На столе, под стеклянным колпаком, лежали карманные часы Реджинальда – золотые, с гравировкой филина на крышке. Стрелки действительно застыли на 9:17.

Элеонора осторожно подняла колпак. И тогда услышала то, чего не могло быть: тихое, ровное тик-тик-тик. Часы шли. Медленно, с запинкой, но шли. Стрелки ползли вперёд – 9:18… 9:19…

– Это невозможно, – прошептал Альджернон. – Я сам проверял их вчера. Они молчали.

Внезапно часы дёрнулись. Стрелки метнулись вперёд – 10:00, 11:00, полночь – и остановились на 3:33. Из механизма выскользнул крошечный предмет и упал на стол с тихим звоном.

Это была миниатюрная фарфоровая фигурка – гардения в бутоне, не больше ногтя. На донышке была выгравирована цифра: 1.

Первый намёк.

За окном кабинета вспыхнула молния. На миг осветив болото, она обнажила силуэт человека, стоящего посреди трясины – неподвижного, с поднятым лицом. В следующую секунду тьма поглотила видение.

Но Элеонора успела разглядеть главное: на шее у фигуры висела цепочка с точно такой же фарфоровой гарденией.

И она знала, чья это цепочка. Изабелла Кроули носила её за ужином.

– Мисс Кроули не в своей комнате, – тихо сказал доктор Ли, появляясь в дверях кабинета. Его лицо было бледным. – Её кровать нетронута. А на подушке лежит записка.

Он протянул листок плотной бумаги. На нём, тем же почерком, что и в дневнике Реджинальда, было написано:

«Первый намёк дан. Второй придёт с рассветом. Готовьтесь к третьему – он не оставит сомнений».

Подпись отсутствовала. Но в углу, как постскриптум, была нарисована белая гардения – с одним распустившимся лепестком.

Элеонора подошла к окну и вгляделась в туман. Где-то там, в болотной мгле, стояла Изабелла. Или её призрак. Или тот, кто хотел, чтобы они думали, будто это она.

Но настоящая беда, как всегда, бывает в домах вроде Эшворт-Холла, крылась не в исчезновении одной гостьи. А в том, что все остальные продолжали сидеть за закрытыми дверями – каждый со своей тайной, каждый с причиной желать другому зла.

И кто-то из них знал: первый намёк – лишь начало игры. А правила этой игры написаны не чернилами. Кровью гардении на страницах старого дневника.

Глава 6. Ужин при свечах

Рассвет так и не пришёл. Болотный туман, сгустившись за ночь, превратился в плотную серую пелену, скрывшую даже контуры ближайших деревьев. В шесть утра Альджернон собрал оставшихся гостей в столовой – не для завтрака (никто не чувствовал голода), а для объявления: поискать Изабеллу в болоте сейчас равносильно самоубийству. Спасатели прибудут с первым поездом в полдень. До тех пор – все должны оставаться в доме. Вместе.

– Разделённые, мы уязвимы, – сказал он, и в его голосе звучала не забота, а расчёт. – Вместе – хотя бы увидим, кто сделает следующий шаг.

Но полдень пришёл и ушёл, а поезд не прибыл. Телеграф в деревне молчал. Телефонная линия, соединявшая Эшворт-Холл с внешним миром, была оборвана – об этом сообщил кучер, вернувшийся с разведки к границе владений. «Кто-то перерезал провод над ручьём, – доложил он, лицо его было серым от страха. – И оставил на столбе венок из белых цветов. Не местных. Не наших».

К полудню стало ясно: они в ловушке. Не из-за шторма и не из-за затопленного моста. Кто-то хотел, чтобы они остались. Чтобы продолжилась игра.

И тогда Альджернон объявил: в семь вечера будет ужин. При свечах. Как в старые времена, когда Харрингоны принимали гостей в дни поминовения.

– Свечи? – переспросил капитан Фелпс. – Почему не газовые рожки? В доме же есть освещение!

– Освещение погасло в три часа ночи, – тихо ответил Альджернон. – Не из-за шторма. Из-за того, что кто-то вынул предохранители в подвале. И оставил на щитке записку: «Свет обнажает ложь. Тени хранят правду».

К ужину сошлись вчетвером: Элеонора, леди Агата, капитан Фелпс и доктор Ли. Томас Уиллоуби отказался покидать свою комнату – слуга принёс ему хлеб и воду, но вернулся с нетронутым подносом и шёпотом: «Мистер Уиллоуби сидит в углу и повторяет одно и то же: „Она знала про карту. Она всегда знала"».

Столовая преобразилась. Газовые рожки были потушены. Вместо них на столе, на каминной полке, на подоконниках горели свечи – белые, высокие, с фитилями, дающими не дрожащий, а странно ровный свет. В этом свете лица гостей казались восковыми масками: глаза запали, губы побледнели, а тени за спинами приобрели собственную жизнь – вытягивались, сжимались, касались друг друга кончиками, как пальцы заговорщиков.

Альджернон сидел во главе стола. Перед ним не было тарелки – лишь бокал с водой и карманные часы Реджинальда, положенные прямо на скатерть. Стрелки по-прежнему показывали 3:33.

– Мы собрались не для еды, – начал он, когда все уселись. – Мы собрались для правды. Каждый из вас скрывает что-то. Я это знаю. Дом это знает. И Реджинальд… Реджинальд знал это лучше всех.

Он кивнул экономке. Та бесшумно внесла блюдо – не с едой, а с предметами:

Серебряная ложка с выгравированным именем «Изабелла».

Обрывок письма с фразой: «…ты должна молчать о том, что видела в оранжерее в ночь с 12 на 13 октября…»

Фотография в потрёпанной рамке: молодая Изабелла Кроули и Реджинальд Харрингтон, стоящие под аркой из гардений. На обороте – дата: «Июнь 1900. Бомбей».

И наконец – фарфоровая гардения с цифрой 2 на донышке.

– Второй намёк, – прошептала Элеонора.

– Второй намёк, – подтвердил Альджернон. – Найден сегодня утром в камине моего кабинета. Рядом с пеплом от сожжённых бумаг.

Леди Агата вдруг рассмеялась – коротко, безрадостно.

– Вы всё ещё играете в эту игру, Альджернон? Думаете, мы не поняли? Это не убийца оставляет намёки. Это вы. Вы убрали Изабеллу. Вы подбросили дневник. Вы перерезали провода. Всё, чтобы мы друг друга заподозрили. Чтобы старые тайны всплыли. Но зачем? Что вам даст наша гибель?

Альджернон не ответил сразу. Он взял фотографию, долго смотрел на молодое лицо брата – без той тени предостережения, что появилась в последние годы.

– Реджинальд был моим братом, – наконец произнёс он. – Но он был также моим тюремщиком. Двадцать лет я жил в этом доме как призрак – хозяином лишь номинально. Все решения принимал он. Все деньги распоряжал он. А я… я знал его секреты. И он знал, что я знаю.

Он поднял глаза на Элеонору.

– Вы думаете, он умер от яда? Возможно. Но яд был лишь инструментом. Реджинальд позволил себе умереть. За неделю до смерти он сказал мне: «Альджернон, когда я уйду, найди её. Найди девочку из оранжереи. И спроси, простила ли она меня».

– Какую девочку? – спросил доктор Ли.

– Дочь садовника. Та, что покончила с собой прошлой весной. Её звали Лилиан. Ей было шестнадцать. И она носила ребёнка Реджинальда.

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Тени на стенах замерли – будто и они прислушались.

– Изабелла знала об этом, – продолжал Альджернон. – Её отец, сэр Эдмунд, пытался шантажировать Реджинальда. За это он умер в Бомбее – «лихорадка», как сообщили. Но Изабелла не сдалась. Она приехала в Англию, чтобы найти доказательства. И Реджинальд… Реджинальд впустил её в дом. Как гостью. Как добычу.

Капитан Фелпс вдруг ударил кулаком по столу.

– Хватит! Я служил с Реджинальдом в Индии. Видел, как он обращался с местными. Но убивать ребёнка? Нет. Это не он. Это… – он запнулся, глядя на Альджернона, – это тот, кто хочет, чтобы мы так думали.

И в этот момент свечи погасли.

Не все сразу – одна за другой, слева направо, будто невидимая рука прошлась по столу, задувая фитили. Последней погасла свеча перед Элеонорой. В полной темноте она почувствовала, как чья-то ладонь касается её запястья – холодная, сухая.

– Не верьте ему, – прошептал голос у самого уха. Голос доктора Ли. – Альджернон лжёт. Реджинальд не мог иметь ребёнка. Он был бесплоден после болезни в Индии. Я сам лечил его в восемьдесят пятом году.

Свет вспыхнул.

Свечи горели вновь – все, кроме одной, стоявшей перед пустым местом Изабеллы. Её фитиль был обломан. А на блюдце рядом лежал новый предмет: мокрый, грязный лоскут белой ткани – кусок того самого платья, в котором стояла женщина в отражении портрета.

И на ткани, выведенное чем-то тёмным, было одно слово: