Вячеслав Гот – Загадки мистера Харрингтона (страница 5)

«Следующая».

Элеонора подняла глаза на Альджернона. Он смотрел не на лоскут, не на гостей – он смотрел на портрет над камином, который вновь повернулся лицевой стороной к комнате. И в свете свечей ей показалось: губы юноши на полотне изогнулись в лёгкой улыбке.

Где-то в доме скрипнула дверь. Шаги – быстрые, торопливые – пронеслись по коридору второго этажа. Затем – визг. Короткий, обрывающийся.

Леди Агата вскочила.

– Это из комнаты Уиллоуби!

Они бросились наверх. Дверь в комнату архивариуса была распахнута. Томас Уиллоуби лежал на полу у окна, без сознания. На груди у него лежала раскрытая книга – старый гербарий. На развороте была наклеена засушенная белая гардения. А рядом, выведенная его собственной рукой на полях, дрожащим почерком, стояла фраза:

«Третий намёк – часы в бильярдной. Они бьют тринадцать раз».

Элеонора подошла к окну. Стекло было целым. Но на подоконнике, в лужице дождевой воды, лежала фарфоровая гардения с цифрой 3.

За окном, в тумане, мелькнула белая фигура – мельком, на секунду. И исчезла.

Ужин при свечах закончился. Но игра только начиналась.

Глава 7. Пропавшая брошь герцогини

Томас Уиллоуби пришёл в себя к десяти вечера. Он сидел на кровати, укутанный шерстяным одеялом, и смотрел на свои руки, будто видел их впервые.

– Кто-то был в комнате, – бормотал он. – Не человек. Тень с лицом. Оно говорило без слов… показывало мне карту. Карту болот с красным крестом над оранжереей.

Доктор Ли осмотрел его и объявил: лёгкое сотрясение, возможно, удар по затылку тупым предметом. Но на голове Уиллоуби не было ни синяка, ни царапины – лишь тонкая полоска влаги, пахнущая гарденией.

– Он прав, – тихо сказала Элеонора, стоя у окна. – Кто-то был здесь. И оставил нам третий намёк.

Она подняла фарфоровую гардению с цифрой 3 с подоконника. Цветок был холодным на ощупь – холоднее ночного воздуха.

– Часы в бильярдной бьют тринадцать раз, – повторила она слова Уиллоуби. – Что это может значить?

Ответ пришёл от леди Агаты Брамли – неожиданно резкий, почти яростный:

– Это значит, что мы все слепы. И глупы. И что брошь герцогини наконец-то сыграла свою роль.

Все повернулись к ней. Леди Агата стояла у двери, держась за косяк. Лицо её было мертвенно-бледным, но глаза горели странной решимостью.

– Я должна была сказать раньше. Но боялась. Теперь… теперь уже неважно.

Она прошла к камину в комнате Уиллоуби и опустилась в кресло. Руки её дрожали, когда она поправляла чёрные кружева на запястьях.

– Двадцать лет назад, – начала она, – в этом доме гостила герцогиня де Виллькур – француженка, известная своей красотой и… необычными привычками. Она носила брошь в форме белой гардении, инкрустированную бриллиантами. Говорили, что камни были сняты с короны Марии Антуанетты.

Леди Агата замолчала, собираясь с силами.

– В ночь своего отъезда герцогиня обнаружила, что брошь пропала. Обвинили слуг. Но Реджинальд – тогда ещё юноша – нашёл её в оранжерее, спрятанной в горшке с гарденией jasminoides. Рядом лежала записка: «Красота цветёт лишь там, где покоится невинность».

– Кто её украл? – спросил капитан Фелпс.

– Девочка-горничная. Ей было четырнадцать. Её звали Лилиан. Та самая, что позже стала дочерью садовника… и матерью ребёнка Реджинальда.

Элеонора почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

– Лилиан… та самая?

– Та самая, – кивнула леди Агата. – Но тогда Реджинальд не выдал её. Он вернул брошь герцогине, сказав, что нашёл её «случайно». А девочку отправил к дальним родственникам в Йоркшир. Он даже оплатил её обучение – шитью, грамоте. Думал, что спасает её.

Голос леди Агаты дрогнул.

– Но Лилиан вернулась через десять лет. Уже взрослая. Уже… связанная с Реджинальдом. И в ту весну, когда она покончила с собой в оранжерее, на её шее висела не цепочка. А брошь. Точная копия той, что украла герцогиня. Только вместо бриллиантов – фарфоровые лепестки.

– Фарфоровые гардении, – прошептала Элеонора, глядя на цветок в своей ладони. – Цифры на донышке…

– Три цифры, – продолжила леди Агата. – Три намёка. Три дня до полнолуния. В старых поверьях Харрингтонов говорится: если три фарфоровые гардении собрать вместе в ночь полнолуния у оранжереи – они укажут на место, где зарыта правда.

– Какая правда? – спросил доктор Ли.

Леди Агата подняла на него усталые глаза.

– Правда о том, кто на самом деле умер в ту ночь. И кто до сих пор живёт под чужим именем.

В этот момент дверь комнаты распахнулась. На пороге стоял Альджернон. Его лицо было искажено не гневом – ужасом.

– Вы говорили о броши? – хрипло спросил он. – Она… она пропала из моего кабинета сегодня утром. Я держал её в шкатулке – как память о Лилиан. Но теперь её нет.

– А вы уверены, что это была копия? – тихо спросила Элеонора.

Альджернон замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на панику.

– Что вы имеете в виду?

– Герцогиня де Виллькур умерла в тысяча девятьсот первом году, – продолжала Элеонора, вспоминая архивные записи Королевского общества. – Её коллекция была распродана на аукционе в Париже. Брошь в форме гардении купил анонимный покупатель. За баснословную сумму. И имя покупателя… – она сделала паузу, – было записано как Альджернон Харрингтон.

Тишина в комнате стала плотной, как туман за окном.

– Вы купили оригинал, – сказала Элеонора. – Не для коллекции. Для Лилиан. Чтобы она носила его в ночь своей смерти. Но почему? Чтобы скрыть что-то? Или… чтобы оставить знак?

Альджернон опустился на край кровати Уиллоуби. Его плечи обвисли.

– Я не убивал Реджинальда, – прошептал он. – Но я знал, что он умрёт. Он сам мне сказал: «Альджернон, завтра я приму чашку чая. И не встану из-за стола». Я думал, он шутит. Но он никогда не шутил о смерти.

– Тогда кто подсыпал яд? – спросил капитан Фелпс.

– Никто, – ответил Альджернон. – Реджинальд сам положил каплю сока гардении в сахарницу за неделю до смерти. Он ждал подходящего момента. Того самого 13 октября. День, когда двадцать лет назад Лилиан украла брошь.

Элеонора вспомнила запись в дневнике: «Яд в гардении работает только если жертва сама этого хочет».

– Но зачем ему самоубийство? – спросила она.

Альджернон поднял голову. В его глазах стояли слёзы.

– Потому что он узнал правду о ребёнке Лилиан. О ребёнке, которого все считали его сыном. Ребёнка, умершего в колыбели через месяц после рождения.

Он замолчал. И тогда доктор Ли закончил за него:

– Ребёнок не умер. Его подменили. И тот, кто вырос вместо него… сейчас сидит среди нас.

Все замерли. Взгляды скользили от одного лица к другому – капитан Фелпс, леди Агата, Томас Уиллоуби, доктор Ли, Альджернон…

И Элеонора.

Где-то в доме пробили часы. Не в бильярдной – в холле. Один удар. Второй. Третий…

Они били тринадцать раз.

Последний удар смолк. И в наступившей тишине Элеонора услышала шорох за спиной – у самого окна. Она обернулась.

На подоконнике лежала четвёртая фарфоровая гардения. С цифрой 0 на донышке.

Ноль. Начало. Или конец.

А под цветком, аккуратно сложенный, лежал лоскут белой ткани – тот самый, что был найден после ужина. Только теперь на нём появилась новая надпись, выведенная тёмной краской:

«Брошь не пропала. Она ждёт свою хозяйку в оранжерее. Приди одна. Или все умрут до рассвета».

Подпись отсутствовала. Но в углу, едва заметно, была нарисована маленькая деталь, которую Элеонора узнала сразу: монограмма Э.В. – её собственные инициалы.