Вячеслав Гот – Я сорвал план Гитлера (1941) — и изменил всё (страница 3)
– Садитесь, товарищ Ковалев, – сказал он без приветствия. – Рассказывайте.
Я сел на табурет. В сарае пахло прелым сеном и махоркой. За стеной, где-то далеко, ухали орудия.
– Что именно вас интересует? – спросил я.
– Всё, – Бурмин поднял глаза. – Ваше происхождение, служба, обстоятельства выхода из окружения. И особенно – ваши удивительные знания о расположении противника.
Он говорил спокойно, почти дружелюбно. Но я знал этот тон. Диссертация по истории сталинских репрессий не прошла даром – я читал протоколы допросов, знал методику. Сначала спокойствие, потом наращивание давления.
Я начал рассказывать. О том, что родился в Саратове, окончил пехотное училище, служил в Западном Особом. О том, что полк попал под удар в первые часы войны, что командир полка погиб, что я выводил людей, как мог.
– Знания? – переспросил я, когда Бурмин вернулся к этому вопросу. – Какие знания? Я просто вел группу в сторону фронта.
– Не просто, – Бурмин раскрыл перед собой лист бумаги. – Мы опросили ваших людей. Сержант Егоров, капитан Зуев, еще с десяток бойцов. Их показания сходятся: вы вели группу так, словно у вас была карта с расположением немецких частей. Вы обходили засады, которые не могли видеть. Вы знали, где находятся брошенные склады. Вы назвали дату и место форсирования реки немецкими танками.
Он помолчал.
– Такое знание, товарищ старший лейтенант, не бывает случайным.
– Я же сказал – информация из штаба армии.
– Штаб армии был разгромлен 23 июня, – голос Бурмина стал жестче. – Все документы уничтожены или захвачены противником. Вашего полка в списках действующих частей больше нет. И при этом вы, начштаба уничтоженного полка, знаете оперативные планы противника лучше, чем начальник разведки дивизии.
Он встал, обошел стол, остановился напротив.
– Кто вы, Ковалев?
Я смотрел на него. И вдруг понял, что врать больше не могу. Не потому, что сломался, а потому, что ложь вела в тупик. Рано или поздно меня разоблачили бы. А правда… правда была невозможна.
– Вы мне, не поверите, – сказал я.
– Попробуйте.
Я глубоко вздохнул.
– Я из будущего.
Тишина в сарае стала абсолютной. Бурмин не шелохнулся. Только глаза его сузились, превратившись в две холодные щелочки.
– Повторите.
– Я – человек из будущего, – сказал я четко, понимая, что переступаю черту. – Я попал в тело Ковалева в день, когда его полк был разгромлен. Я не знаю, как это произошло. Но я знаю, что произойдет дальше. Я знаю ход войны. Я знаю, где будут немцы через месяц, через год. Я знаю, чем всё закончится.
Бурмин медленно вернулся за стол. Открыл ящик, достал папку. Положил на стол. Потом спросил:
– Чем закончится?
– Победой, – сказал я. – Нашей. В мае сорок пятого.
– А подробнее?
Я посмотрел на него. В его голосе не было насмешки. Только странное, напряженное внимание.
– Битва за Москву начнется в конце сентября. Немцы будут остановлены в декабре. Сталинградская битва – летом сорок второго. Перелом наступит под Курском в сорок третьем. Берлин падет в апреле сорок пятого.
Я замолчал. Бурмин смотрел на меня, и на его лице ничего нельзя было прочитать.
– Знаете, Ковалев, – сказал он наконец, – есть три варианта. Первый: вы сумасшедший. Тогда вам место не в особом отделе, а в санбате. Второй: вы немецкий шпион и несете чушь, чтобы запутать следствие. Третий…
Он замолчал, постучал пальцами по столу.
– Третий – вы говорите правду. Но третий вариант для меня, как для следователя, самый плохой. Потому что я не знаю, что с ним делать.
Он встал, взял папку.
– Пока вы остаетесь под моим контролем. Никуда не уезжайте. С вами будут работать.
– Куда мне ехать? – усмехнулся я. – Война идет.
Бурмин посмотрел на меня странно.
– Вот именно, – сказал он. – Война идет. И если вы действительно знаете то, что говорите… то вы – самое опасное оружие, которое я когда-либо видел. Оружие, которое может либо выиграть войну, либо погубить нас всех.
Он вышел из сарая. Я остался сидеть, слушая, как за стеной продолжают ухать орудия.
Укрепление доверия командования, – подумал я горько. – Вот оно, доверие. Под дулом пистолета и под надзором НКВД.
Но я знал, что это только начало. Мое знание будущего было слишком ценным, чтобы меня просто расстреляли. И слишком опасным, чтобы отпустить.
Я стал пешкой в большой игре. Но у этой пешки была одна особенность – она знала, где лежат все фигуры.
Оставалось только выяснить, на чьей стороне я на самом деле играю.
ГЛАВА 3. ТОЧКА БИФУРКАЦИИ
Месяц после разговора с Бурминым стал для меня временем, которое я не смогу забыть никогда. Не потому, что он был особенно страшным или тяжелым – война сама по себе была и тем, и другим. А потому, что этот месяц превратил меня из человека, который знал историю, в человека, который начал её менять.
Бурмин не стал меня расстреливать. Не сдал в особый отдел вышестоящего уровня. Вместо этого он сделал нечто более умное и более страшное: он поверил мне.
Не до конца. Не безоговорочно. Но достаточно для того, чтобы начать использовать мои знания.
Меня оставили при штабе дивизии под видом офицера связи. Бурмин организовал мне доступ к оперативным сводкам, картам, радиоперехватам. Я сидел в землянке, смотрел на карты и говорил, что произойдет завтра, послезавтра, через неделю.
Мои прогнозы сбывались.
Первые – с погрешностью в несколько часов. Потом – с пугающей точностью. Я называл населенные пункты, которые немцы займут через двое суток. Я указывал направления ударов, которые еще не были зафиксированы разведкой. Я предсказывал, где появятся «Юнкерсы» и когда можно будет перебрасывать резервы.
Полковник, командовавший дивизией, сначала не верил. Потом перестал спать. Потом начал требовать от меня прогнозов каждое утро.
– Откуда? – спрашивал он, глядя на меня воспаленными глазами. – Откуда ты это берешь?
– Анализирую данные, – отвечал я стандартную фразу, которую Бурмин велел заучить наизусть.
Полковник не верил, но спорить с результатами не мог. Дивизия, которую по моим советам перебросили на фланг, избежала окружения. Полк, который я предупредил о ночной атаке, отбил ее с минимальными потерями. Трижды мои прогнозы спасали людей, которые без них погибли бы.
Но я знал: это мелочи. Корректировка локальных боев, спасение нескольких сотен жизней там, где гибли миллионы. Чтобы изменить ход войны, нужно было нечто большее. Нужно было ударить по самому механизму принятия решений.
Нужно было найти точку бифуркации.
Я думал об этом ночами, лежа на нарах, слушая, как где-то на западе ухают орудия. Мой мозг перебирал варианты, как счетная машина, вычисляющая оптимальное решение.
Диссертация, защита, годы в архивах – всё это вдруг обрело смысл. Я помнил не только даты сражений. Я помнил докладные записки, служебные переписки, оперативные планы. Я помнил, где находились штабы, когда они перемещались, какие кодовые названия носили операции.
Я помнил ставку Гитлера «Вервольф».
Винница. Украина. Лето 1942 года. Фюрер переносит свою главную ставку на восток, чтобы лично руководить летним наступлением. Место выбрано не случайно – густые леса, надежная охрана, бункеры, способные выдержать бомбардировку.
В моей памяти «Вервольф» был просто историческим фактом: резиденция, где Гитлер провел несколько месяцев, откуда отдавал приказы, которые привели к Сталинграду. Но сейчас, глядя на карту, я видел не факт, а возможность.
Если бы удалось уничтожить ставку в 1942-м… если бы Гитлер погиб или был тяжело ранен… что бы изменилось? Преемники? Гиммлер, Геринг, Борман? Вероятно, они бы передрались за власть. Вермахт и СС начали бы войну друг с другом. Восточный фронт рухнул бы.
Я продумывал варианты. Но чем больше я думал, тем яснее понимал: «Вервольф» – это слишком далеко. Слишком сложно. Слишком много неизвестных. И главное – слишком поздно. Лето 1942 года означало еще год войны. Еще миллион погибших.
Нужно было что-то другое. Что-то, что можно сделать сейчас, в июле-августе 1941-го.
Я перебирал варианты. Похищение генерала? Бесполезно – одного генерала заменят другим. Диверсии на коммуникациях? Тактический успех, стратегический ноль.
И вдруг меня осенило.