Вячеслав Гот – Я сорвал план Гитлера (1941) — и изменил всё (страница 2)
Костер догорал. На востоке начинало сереть.
– Егоров! – крикнул я в темноту. – Люди готовы?
– Так точно, товарищ старший лейтенант!
Я подхватил лежащую рядом винтовку. Мосинка, судя по весу. Тяжелая, надежная, без лишних деталей.
Мы двинулись на восток.
В спину нам дышала война, которую я знал наизусть.
Впереди была война, которую мне только предстояло узнать.
ГЛАВА 2. КАРТА, ГДЕ НЕТ БЕЛЫХ ПЯТЕН
Трое суток мы шли болотами.
Я вел группу по памяти, вытаскивая из глубин сознания карты, которые видел в диссертационных материалах. Топографические схемы Западного Особого военного округа на июнь 1941-го. Сетку дорог, направления отхода, расположение населенных пунктов. Я никогда не думал, что архивные микрофильмы могут спасти жизнь, но сейчас каждое всплывшее в памяти название было как маяк.
– Справа – урочище Хмелевка, – сказал я Егорову, когда мы остановились на короткий привал. – За ним – шоссе на Кобрин. Там немцы уже стоят. Обходим по старым торфяникам.
Сержант хмуро кивнул. Он уже перестал спрашивать, откуда я знаю. В его глазах появилось что-то похожее на суеверное уважение.
Первая «мелкая победа» случилась на рассвете четвертого дня.
Мы вышли к хутору, который на моих мысленных картах значился как Белая Лужа. Небольшое хозяйство в стороне от больших дорог. Я знал – знал из немецких трофейных карт, которые изучал в Российском государственном военном архиве, – что здесь должен быть склад боеприпасов, оставленный отступающими частями. В моей памяти это был просто номер полевого склада: № 0847, четыре ящика патронов 7.62, две сотни гранат, продовольствие. Сухие строчки учетной ведомости.
В реальности склад оказался именно там, где я его «вспомнил».
– Твою ж мать, – выдохнул Егоров, когда мы откопали присыпанные землей и хворостом ящики. – Товарищ старший лейтенант, откуда?
– Разведка, – коротко ответил я. – До войны работали.
Он не поверил. Я это видел. Но гранаты и патроны пахнут убедительнее любых объяснений.
В тот же день мы наткнулись на остатки другой группы – человек двадцать пехотинцев с тремя офицерами. Командовал ими капитан по фамилии Зуев, плотный, краснолицый мужчина с перевязанной головой. Он смотрел на меня с недоверием, но я быстро взял инициативу в свои руки.
– Сводная группа, – сказал я. – Идем на восток. Я беру командование.
– А с чего вдруг? – Зуев прищурился. – Ты, старший лейтенант, не по чину берешь.
– Потому что я знаю, где немцы, а где – нет, – ответил я. – И потому что у меня есть боеприпасы.
Аргумент с боеприпасами сработал. Война учит прагматизму быстро.
Следующие дни стали проверкой моих знаний на прочность.
Я вел группу по маршруту, который помнил из послевоенных мемуаров немецких генералов. Гудериан, Гот, фон Бок – их воспоминания были для меня картой местности, где не было белых пятен. Я знал, где 3-я танковая группа Гота повернет на север, а 2-я танковая группа Гудериана – на юг. Я знал коридоры, которые они оставляли между собой, надеясь, что пехота замкнет кольца потом.
Мы шли именно этими коридорами.
На пятый день группа увеличилась до пятидесяти человек. Присоединились артиллеристы без пушек, связисты без раций, несколько пограничников в зеленых фуражках. Я распределял людей, ставил задачи, назначал старших. Мой мозг работал как процессор, перебирая варианты, вспоминая детали.
Но главное – я начал рисковать.
На седьмой день мы вышли к небольшой деревне, где, по моим расчетам, немцев еще не было. Я ошибся. Там стояла разведрота 18-й танковой дивизии. Мы наткнулись на них случайно, и бой был жестоким. Потеряли четверых.
Егоров оттащил меня из-под пуль, когда я замешкался на открытом месте.
– Товарищ старший лейтенант, – прохрипел он, прижимая меня к земле, – вы куда претесь? Там же пулемет!
Я лежал в воронке, смотрел на небо и понимал: знание будущего не делает меня бессмертным. Я знал, где должны быть немецкие дивизии, но не знал, где будет каждая отдельная пуля.
После того боя капитан Зуев подошел ко мне вечером. Сел напротив, долго молчал, крутил в пальцах сухарь.
– Слушай, Ковалев, – сказал он негромко. – Я военный человек. Воевал на Халхин-Голе. Я понимаю, когда командир чует опасность нутром. Но то, как ты ведешь нас… это не чутье.
Я молчал.
– Ты знаешь дороги, которых на картах нет, – продолжал Зуев. – Ты обходишь немецкие части так, будто видишь их расположение. Третьего дня ты сказал, что в лесу западнее Ольшаны немцев нет, и мы прошли. А наутро их танки вошли в Ольшаны с севера. Откуда ты знал, что они туда не зайдут раньше?
Я поднял на него глаза.
– Капитан, вы верите в предчувствия?
– Не верю. Я верю в разведку и в штабную работу.
– А если я скажу, что я и есть штабная работа? Что я знаю то, что другие командиры забыли или не успели вывезти?
Зуев помолчал.
– Ты говоришь загадками, старший лейтенант. А я не люблю загадок. Особенно когда от них зависят жизни людей.
Он ушел, оставив меня у костра. Я понимал его сомнения. В любой нормальной ситуации меня бы уже допрашивали с пристрастием. Но ситуация была ненормальной – мы были в окружении, и каждый, кто мог вывести людей к своим, становился ценностью.
На десятый день мы вышли к линии фронта.
Точнее, к тому, что считалось линией фронта. На самом деле это был хаос: немецкие мотоколонны прорывались на восток, наши разрозненные части пытались закрепиться на случайных рубежах, связь отсутствовала, авиация господствовала в воздухе.
Я выбрал место для прорыва там, где, по моим воспоминаниям, между двумя немецкими дивизиями существовал разрыв в двенадцать километров. Он существовал только двое суток, и я знал эти сроки.
Мы прорвались ночью. Без единого выстрела.
На рассвете нас встретили свои – бойцы 75-й стрелковой дивизии, которая занимала оборону на реке. Я предъявил документы, доложил обстановку. Командир дивизии, полковник с усталым лицом, слушал меня рассеянно, пока я не сказал главное:
– Товарищ полковник, через два дня немцы начнут форсировать реку в районе вашего левого фланга. 3-я танковая группа пойдет в обход через Пинские болота. Вам нужно отводить дивизию на восток, к Слуцку.
Полковник поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то – удивление, подозрение, страх.
– Откуда такие данные, старший лейтенант?
– Из штаба армии, – соврал я. – Перед тем как попал в окружение, успел получить сводку.
– Сводку? – полковник усмехнулся горько. – У нас нет связи со штабом армии третьи сутки. Откуда сводка у тебя?
– Передавали по радио перед самым ударом, – сказал я. – Я запомнил.
Он смотрел на меня долго. Потом позвал начальника разведки. Допрос был коротким и жестким. Я повторял свои «данные», ссылаясь на несуществующие радиоперехваты и штабные документы, которые якобы успел уничтожить при выходе из окружения.
– Странно, – сказал начальник разведки, капитан с цепкими, немигающими глазами. – Очень странно, старший лейтенант. Слишком много вы знаете для начштаба полка, который должен был сгореть в первые дни.
– Может, потому и выжил, что знал? – ответил я вопросом на вопрос.
Капитан хотел что-то сказать, но полковник остановил его жестом.
– Проверьте документы, – сказал он. – И отправьте группу Ковалева в тыл. В распоряжение особого отдела.
Особый отдел.
НКВД.
У меня внутри всё похолодело. Я знал, что это рано или поздно случится. Человек, который знает слишком много, в 1941 году – это не ценный ресурс. Это шпион. Диверсант. Лазутчик.
Но я также знал, что бежать нельзя. Бегство – это приговор. Нужно было проходить проверку, отвечать на вопросы, убеждать. И надеяться, что мое знание спасет меня там, где не спасло бы ничье другое.
Особый отдел 75-й дивизии размещался в полуразрушенном сарае на окраине деревни. Меня привели туда вечером, в сопровождении двух автоматчиков.
Следователь оказался невысоким, сухощавым мужчиной в хорошо выглаженной гимнастерке, с петлицами старшего лейтенанта госбезопасности. Фамилию его я запомнил сразу – Бурмин. Он сидел за самодельным столом, листая мое командирское удостоверение.