Вячеслав Гот – Я переписал финал войны (1945) — и это заметили (страница 4)

Он видел фигуры – трое в черной форме. Эсэсовцы. Не солдаты вермахта – фанатики, которые будут стрелять до последнего. Он выстрелил дважды. Один охранник упал. Второй – ответил очередью из автомата.

Пули прошли сквозь ветки, взрыхлили землю. Волошин упал, перекатился, выстрелил еще раз. Второй охранник схватился за плечо и осел. Третий побежал – не на них, а назад, к вилле. За подмогой.

– Уходим! – крикнул Волошин. – Быстро!

Они бежали через парк, через руины, через разбитые улицы, пока не добрались до условленного места, где их ждал Векшин с грузовиком. Ученые – в кузов, накрытые брезентом. Волошин – в кабину, к водителю.

– Трогай.

Грузовик рванул с места, уходя в темноту. Волошин смотрел назад, на горящий Берлин, и считал. Три эсэсовца. Один убит, один ранен, один ушел. Через час вся охрана виллы будет поднята по тревоге. Через два – о пропаже ученых узнают американцы. Через три – за ними начнется охота.

Но они успели.

Он посмотрел в кузов, где под брезентом лежали люди, которые должны были исчезнуть из истории. В той, другой реальности, Гейзенберг после войны остался в Германии, работал на американцев, его группу разобрали по кусочкам западные спецслужбы. Здесь, сейчас, он ехал в советскую зону оккупации. И это меняло всё.

– Товарищ майор, – Векшин тронул его за плечо. – У нас проблемы.

– Какие?

– Соболев вышел на связь. Тюрьма пуста. Немцы вывезли заключенных на запад. А Морозов…

– Что Морозов?

– Морозов попал под обстрел у рейхсбанка. Его группа ранена. Он просит подкрепление.

Волошин закрыл глаза. Первая трещина. В той истории, которую он помнил, тюрьма на Лертер-штрассе была освобождена через три дня, и заключенные остались живы. Теперь, из-за того, что он начал операцию раньше, немцы изменили планы. Его вмешательство сдвинуло реальность. Люди, которых он хотел спасти, оказались в еще большей опасности.

– Разворачивай, – сказал он. – Едем к рейхсбанку.

– Но ученые…

– Ученых отвезут другие. Я нужен там.

Он выпрыгнул из кабины, передавая командование Векшину. И побежал обратно в горящий город, чувствуя, как история уходит из-под ног, как трещина, которую он создал, начинает расти, разветвляться, уходить вглубь.

Он спас Гейзенберга. Но, возможно, ценой смерти других людей.

И это был первый урок, который он усвоил в этой войне:

За каждое спасение приходится платить. И плата всегда выше, чем ты готов заплатить.

Глава 3. Эффект бабочки

17-20 апреля 1945 года. Берлин и окрестности.

Они нашли Морозова на рассвете.

Рейхсбанк горел. Огромное здание из песчаника, которое должно было стать главным хранилищем трофеев Третьего рейха, превратилось в гигантский факел, освещавший полгорода. Немецкие зенитки, теперь бесполезные против авиации союзников, били по советским колоннам, прорывавшимся к центру. Воздух был наполнен гарью, криками и тем особым звуком, который Волошин ненавидел больше всего – свистом падающих осколков.

Морозов лежал за баррикадой из мешков с песком, прижимая к груди окровавленную руку. Рядом с ним – трое раненых разведчиков и два ящика с содержимым, которое они успели вынести из подвалов рейхсбанка.

– Товарищ майор, – Морозов попытался встать, но Волошин прижал его к земле.

– Лежать. Докладывай.

– Мы вошли в подвал через технический тоннель. Всё шло по плану. Немцев не было – сбежали. Мы начали грузить ящики. И тут…

Морозов замолчал, глядя куда-то в сторону. Волошин проследил за его взглядом и увидел. На мостовой, в десятке метров от баррикады, лежали тела. Четверо. Их разведчики. Те, кого он отправлял на задание.

– Они накрыли нас минометным огнем, – продолжил Морозов. – Откуда-то с востока. С нашей стороны. Я не понимаю, товарищ майор. Немцев там быть не могло. Наши там быть не могли. Но мины прилетели именно оттуда.

Волошин перевел взгляд на восток. Там, за дымовой завесой, должны были находиться позиции 5-й ударной армии. По плану, который он сам помогал корректировать, эти позиции должны были быть пусты – основные силы ушли в обход, на южное направление.

– Связь со штабом есть? – спросил он.

– Нет. Немцы глушат всё, что можно.

Волошин принял решение. Он оставил Морозова с ранеными, приказал держать оборону до вечера, а сам отправился к восточной окраине – туда, откуда прилетели мины.

То, что он увидел, заставило его замедлить шаг.

На позициях, которые по плану должны были быть пустыми, стояли танки. Советские танки. Т-34, десяток машин, с навесными экранами и опознавательными знаками 1-го Белорусского фронта. Они вели огонь – не по немцам, а по зданию рейхсбанка, где работала группа Морозова.

Волошин подошел к командирскому танку, постучал по броне. Люк открылся, показалось закопченное лицо капитана-танкиста.

– Ты охренел? – спросил Волошин без приветствия. – Ты по своим стреляешь!

Капитан посмотрел на него мутными от усталости глазами.

– Какие свои? Там немцы. Разведка подтвердила: в рейхсбанке засела группа эсэсовцев с фаустпатронами.

– Там мои люди! Группа захвата!

– Нет у нас никакой группы захвата, – капитан сплюнул вниз. – Приказ командования: подавить огневые точки в квадрате 14-В. У меня карта, майор. И на ней нет ваших людей.

Волошин выхватил у капитана карту. Квадрат 14-В. Рейхсбанк. И никаких отметок о проведении операции. Никаких пометок о группе Морозова.

Он понял. В той реальности, которую он помнил, операция по вывозу трофеев из рейхсбанка была санкционирована, согласована, проведена по всем правилам. Здесь, в новой реальности, которую он создал своим вмешательством, всё пошло не так. Его люди оказались «невидимками» – без документов, без прикрытия, без связи со штабом. Они стали жертвами собственной секретности.

– Прекрати огонь, – сказал Волошин, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Это приказ.

– Ты кто такой? – капитан нахмурился.

– Майор Волошин, разведотдел фронта. У меня есть полномочия.

– Покажи.

Волошин замер. Полномочий у него не было. Операция «Неизбежность» была его личной инициативой. Ни один штаб, ни один генерал не санкционировал её. Он нарушил десятки уставов, подставил своих людей, и теперь они гибли под огнем своих же танков.

Он вытащил удостоверение личности и сунул его капитану.

– Читай. Волошин А.Н., майор, разведотдел. В моем подчинении – группа специального назначения. У нас задание особой важности. Если мои люди погибнут, ты ответишь перед трибуналом. Прекрати огонь.

Капитан колебался секунду. Потом кивнул водителю:

– Прекратить огонь. Всем машинам – прекратить огонь.

Танки замолчали. Тишина, наступившая после получасовой канонады, была оглушающей. Волошин побежал назад, к баррикаде, надеясь, что успел.

Он не успел.

Когда он добежал, Морозов сидел на земле, обхватив голову руками. Рядом с ним – еще двое раненых. Третий, молодой разведчик по фамилии Ковальчук, лежал на спине, глядя в небо остановившимися глазами. Осколок мины перерезал ему горло.

– Я не успел, – прошептал Морозов. – Я тащил его, но не успел.

Волошин опустился на колени рядом с телом. Закрыл глаза парню рукой. Ковальчуку было двадцать лет. В той, другой истории, он должен был выжить, вернуться домой в Воронеж, стать учителем истории. Волошин помнил эту деталь – из книги, которую читал когда-то. Ковальчук-старший, ветеран войны, автор мемуаров «От Воронежа до Берлина».

Теперь этих мемуаров не будет. Ковальчук останется навсегда двадцатилетним, с перерезанным осколком горлом. И это было на совести Волошина.

Он спас Гейзенберга. Он спас группу ученых, которые изменят баланс ядерных сил. Но ценой стала жизнь человека, который ни в чем не был виноват.

Эффект бабочки, – подумал он. – Ты машешь крыльями в одном месте, и через полмира обрушивается буря.

– Морозов, – сказал он, поднимаясь. – Ты вытащил ящики. Что в них?

Морозов поднял голову. Глаза у него были красные, но он держался.

– Документы. Бухгалтерия рейхсбанка. Списки счетов. И… – он помедлил, – золото. Не много. Но есть.