Вячеслав Гот – Я переписал финал войны (1945) — и это заметили (страница 5)

– Золото нас не интересует. Документы – да. Где они?

Морозов кивнул на два ящика, стоящих в стороне.

– Там.

Волошин открыл один. Внутри – папки, стопки бумаг, микрофильмы. Бухгалтерия Третьего рейха. Счета швейцарских банков. Списки активов, вывезенных за границу. В той, другой истории, эти документы сгорели во время штурма. Теперь они были у него.

Он понимал, что держит в руках не просто бумаги. Он держал рычаг влияния на послевоенную экономику Европы. Швейцарские банки, которые финансировали нацистов, британские и американские корпорации, которые торговали с рейхом до самого конца войны. Всё это было здесь, в его руках.

Но цена…

Он посмотрел на тело Ковальчука. Цена была слишком высокой.

20 апреля. День рождения Гитлера. Штаб 12-й группы армий США.

Полковник Джеймс Хардинг, глава разведывательного отдела 12-й группы армий, сидел за столом в захваченном немецком особняке и смотрел на карту, которая не имела смысла.

– Повторите, – сказал он.

Лейтенант Ричардсон, молодой аналитик из OSS, нервно сглотнул.

– Советские танковые армии, сэр. Они не пошли на Зееловские высоты. Во всяком случае, не все. Две армии – 1-я гвардейская танковая и 3-я ударная – обошли высоты с юга и сейчас выходят к Берлину с юго-запада. Если они возьмут мосты через Хафель, немецкая 9-я армия окажется в котле.

Хардинг откинулся на спинку стула. Он был профессионалом старой школы – прошел Северную Африку, Италию, Нормандию. Он привык к тому, что русские воюют жестко, прямолинейно, с упором на численность и артиллерию. То, что он видел сейчас, было… другим.

– Это меняет планы Эйзенхауэра, – сказал он. – Если русские возьмут Берлин раньше нас, политические последствия будут катастрофическими.

– Еще не всё потеряно, сэр. Наши части уже на Эльбе. Если мы успеем…

– Не успеем, – перебил Хардинг. – Русские идут на Берлин с трех сторон. Это не их обычная тактика. Это что-то новое.

Он подошел к карте, вглядываясь в красные стрелы, которые его штаб наносил на основе перехватов и аэрофотосъемки.

– Откуда у них эта информация? – спросил он, скорее у самого себя, чем у Ричардсона. – Немецкая оборона на юге была укреплена. Мы сами это фиксировали. И вдруг русские обходят её именно в тех местах, где слабые точки. Это не случайность.

– Вы думаете, у них есть агентура в ставке Гитлера? – предположил Ричардсон.

– Нет. Даже если бы у них был сам фельдмаршал Кейтель, они не могли бы знать расположение всех резервов с такой точностью. Это что-то другое.

Хардинг закурил сигарету, глубоко затянулся.

– У нас были сообщения о странных действиях русских еще две недели назад. Помните доклад о группе, которая вывезла из Потсдама немецких физиков?

– Так точно. Гейзенберг и его группа. Наши люди опоздали на три часа.

– Три часа, – повторил Хардинг. – Русские узнали о местонахождении ученых раньше нас. Как? Мы сами получили эту информацию от агента в германском министерстве вооружений. Наши лучшие источники. А русские всё равно опередили.

– Случайность, сэр? Совпадение?

Хардинг повернулся к аналитику.

– Ричардсон, вы верите в случайности на войне?

– Нет, сэр.

– И я нет. Поэтому я хочу, чтобы вы собрали всё, что у нас есть, по этому русскому офицеру. Тому, который руководил операцией в Потсдаме. У нас есть его имя?

– Волошин. Андрей Волошин. Майор, разведка 1-го Белорусского фронта. Больше ничего.

– Найдите больше. Я хочу знать, откуда он берет информацию. И я хочу знать, есть ли у русских другие такие… аналитики.

Хардинг потушил сигарету в пепельнице. Он не знал еще, что Волошин – не просто аналитик. Он не знал, что информация, которой владел этот русский майор, была не из агентурных сетей, а из будущего. Но инстинкт разведчика старой школы подсказывал ему: в этой войне появилось нечто новое. Нечто, что может изменить баланс сил не только в Берлине, но и в мире после войны.

– И еще, – добавил он, – свяжитесь с британцами. У них в Берлине своя агентура. Пусть поделятся. Скажите, что это вопрос общего интереса.

– Какой приоритет, сэр?

– Самый высокий. Код «Странник». Если у русских действительно есть источник информации, который опережает нашу разведку на дни, а иногда и на недели – мы должны знать, что это за источник. Человек? Технология? Что-то еще?

Он посмотрел в окно, где на западе догорал очередной немецкий город.

– Война заканчивается, Ричардсон. Но следующая война уже начинается. И тот, у кого есть такое преимущество, начнет её победителем.

Той же ночью. Берлин, разрушенный бункер на окраине Тиргартена.

Волошин сидел на обломке бетонной плиты и смотрел на тела своих разведчиков, уложенных в ряд. Ковальчук. Еще двое, которых он не знал по именам – молодые парни из группы Соболева. И один из ученых, старый профессор, не выдержавший бега через обстреливаемый парк. Сердце.

Четверо. Четыре жизни, которые он украл у истории своей попыткой её переписать.

– Вы не виноваты, товарищ майор, – сказал Морозов, садясь рядом. – Они знали, на что шли.

– Знали, – согласился Волошин. – Но я знал больше. Я знал, что их смерть не была неизбежна. В другой… в другой ситуации они могли бы выжить.

– Нет такой ситуации на войне, где можно всех выжить, – возразил старшина. – Вы учили меня: разведка – это искусство выбора. Кого спасти, кого оставить, кем пожертвовать. Вы сделали выбор.

– И этот выбор стоил четырех жизней.

– А скольких вы спасли? Ученых? Заключенных из тюрьмы? Соболев докладывал: он успел вывести тридцать человек до того, как немцы расстреляли остальных.

Волошин поднял голову. Он не знал этого. Соболев успел.

– Тридцать?

– Тридцать. И еще Гейзенберг и его группа. Пятеро. И коллекции из рейхсбанка – не всё, конечно, но часть. Это много, товарищ майор. Это очень много.

Волошин молчал. Он считал в уме. Тридцать пять спасенных. Четверо погибших. Соотношение почти десять к одному. Любой командир назвал бы это успехом.

Но он не был любым командиром. Он был тем, кто знал, как должно было быть. И в той, другой истории, Ковальчук должен был вернуться домой и написать мемуары. А теперь он лежал здесь, с перерезанным горлом, и никакие мемуары не вернут его к жизни.

– Морозов, – сказал Волошин, – ты веришь в судьбу?

– Я верю в приказы, товарищ майор. Судьба – это для гражданских.

– А если приказы отдают не генералы? Если приказы отдает само время? И ты решаешь ему не подчиняться?

Морозов посмотрел на командира долгим взглядом.

– Вы о чем, товарищ майор?

Волошин покачал головой.

– Ни о чем. Иди отдыхай. Завтра у нас тяжелый день.

Морозов ушел. Волошин остался один среди руин, под заревом горящего Берлина. Он думал о том, что его вмешательство уже запустило механизм, который невозможно остановить. Танковые армии пошли в обход – и это изменит баланс сил при взятии Берлина. Гейзенберг и его группа находятся в советской зоне – и это изменит ход атомной гонки. Документы рейхсбанка у него в руках – и это даст ему рычаги влияния на послевоенную экономику.

Но каждое изменение порождало новые изменения. Мины, прилетевшие со стороны своих. Опоздание Соболева к тюрьме. Смерть Ковальчука. И – он чувствовал это нутром – что-то еще. Что-то, что происходило сейчас далеко от Берлина, в штабах союзников, где его имя уже начали вписывать в списки.

Он открыл планшет, достал чистый лист бумаги и написал:

«20 апреля 1945 года. Берлин.

Операция «Неизбежность»: итоги.

Спасено: 35 человек (включая группу Гейзенберга).

Потери: 4 бойца группы, 1 ученый.

Трофеи: документы рейхсбанка, микрофильмы, часть коллекции.