Вячеслав Гот – Я изменил ход войны (1942) — никто не должен знать (страница 5)

«Иван» не ответил.

А ночью, когда бомбежка стихла, он сидел у входа в землянку и смотрел на звезды. Они здесь были другими. Не такими, как там, в будущем – ярче, чище, и почему-то казалось, что они висят ниже, почти над головой.

– Не спишь? – Горелов опустился рядом, протянул кисет. – На, закури.

– Я не курю.

– Зря. Успокаивает.

Они помолчали. Горелов затягивался, выпуская дым в темноту, и лицо у него было спокойное, усталое – такое бывает у людей, которые уже приняли всё, что с ними случилось, и просто делают свою работу.

– Старшина, – сказал «Иван». – Вы верите, что войну можно выиграть быстрее? Если знать, куда ударить?

Горелов повернулся к нему. В темноте глаз не было видно, но «Иван» чувствовал его взгляд.

– Это ты о чем?

– Я о разведке. Если бы у нас была точная информация о расположении немецких штабов. О том, где их командные пункты, где склады, где узлы связи. Мы бы могли ударить наверняка.

– Ну, это всякому понятно, – усмехнулся Горелов. – Да только откуда такая информация? Агентура у нас работает, но немцы тоже не дураки. Шифры меняют, явки проваливают. Так что…

– А если бы была? Информация. Точная. До координат.

Горелов замолчал. Долго молчал, так что «Иван» уже подумал, что он не ответит.

– Ты, Ваня, – сказал наконец старшина, – ты это… не придумывай ничего. Воевать надо, а не гадать. Информация – это дело специалистов. Разведка, штаб – они знают, что делают.

– А если они не знают? – тихо спросил «Иван». – Если они делают ошибки, которых можно избежать?

– Тогда это война, – жестко ответил Горелов. – На войне без ошибок не бывает. Была бы у нас полная информация – мы бы немцев еще в сорок первом кончили. А нету её. И не будет. Так что спи, боец. Завтра тяжелый день.

Он ушел в землянку, оставив «Ивана» одного со своими мыслями.

Но «Иван» не успокоился.

На пятый день его перевели в разведвзвод. Сказали, что за проявленную храбрость и спасение генерала. На самом деле – просто не хватало людей. Разведчики гибли каждый день, и пополнение забирали отовсюду, где могли.

В разведвзводе был свой командир – лейтенант Соболев, человек лет тридцати, с лицом, исполосованным старой шрапнельной отметиной, и спокойными, изучающими глазами. Он быстро оценил «Ивана», дал ему пару заданий – сходить в нейтралку, принести «языка». «Иван» справился. Не героически, но справился.

А на шестой день случилось то, что он ждал и боялся.

– Безымянный, – Соболев нашел его после ужина, когда «Иван» чистил карабин. – Есть разговор.

Они отошли в сторону, туда, где над обрывом нависала искореженная балка. Соболев закурил, глядя на реку.

– Скажи мне, Иван, – начал он медленно. – Откуда ты знаешь про немецкий штаб в районе вокзала?

«Иван» замер.

Вчера, во время очередной вылазки, он «случайно» вывел группу так, что они наткнулись на хорошо замаскированный бункер. В бункере были офицеры, карты, радиостанция. Разведчики закидали его гранатами, забрали документы, уничтожили связь. Командир дивизии объявил благодарность.

Но «Иван» знал про этот бункер не потому, что заметил его во время разведки. Он знал про него из того, другого времени. Он помнил, что именно здесь, в этом бункере, находился штаб 295-й пехотной дивизии вермахта. Помнил, что именно отсюда координировались атаки на Мамаев курган.

– Я заметил его, когда ходил в разведку на прошлой неделе, – сказал «Иван». – Обратил внимание на антенну.

– На какую антенну? – Соболев повернулся к нему. – Там не было антенны. Мы проверили. Антенна была замаскирована так, что её только с трех метров можно было заметить. А ты заметил с двухсот.

– Мне повезло.

– Везучий ты, Безымянный, – Соболев усмехнулся, но глаза оставались холодными. – Второй раз за неделю. На той неделе ты вывел группу в обход минного поля. Там, где, по всем данным, мин не должно было быть. А они были. Ты их обошел, как будто карту держал перед глазами.

– Я просто…

– Ты просто не мог этого знать, – перебил Соболев. – И ты это знаешь. Я не дурак, Иван. Я воюю с сорок первого. У меня было много везучих бойцов. Но твоя удача… она какая-то другая. Слишком точная.

«Иван» молчал. Сердце билось где-то в горле, но голос – голос был ровным.

– Лейтенант, я не знаю, что вы хотите услышать. Я был в разведке, я видел то, что видел. Если мне везет – значит, так надо для дела.

Соболев смотрел долго. Потом кивнул, словно принял какое-то решение.

– Ладно. Иди. Но имей в виду: за тобой наблюдают. Не я. Другие.

Он ушел, а «Иван» остался стоять у обрыва, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

Другие.

Он понял, что это значит, через день.

В землянке, которую отвели под штаб разведвзвода, его ждали двое.

Они сидели на ящиках, не снимая шинелей, и даже не глядя на него, он понял: это не армейские. Армейские сидят иначе, двигаются иначе, смотрят иначе. Эти двое были из другой системы.

– Красноармеец Безымянный? – спросил тот, что слева – молодой, с гладко зачесанными волосами и очками в тонкой оправе. – Присаживайтесь.

– Я стоя постою.

– Как хотите. – Очкарик достал папку, раскрыл. – Иван Безымянный. Документы оформлены пять дней назад в штабе 13-й гвардейской дивизии. До этого – никаких сведений. Появился в расположении частей 23 октября, после авианалета. Был найден в воронке без документов, в состоянии сильной контузии. Так?

– Так.

– Откуда вы взялись, красноармеец?

– Не помню. Контузия.

– Контузия, – повторил второй. Тот, что справа. Он был старше, с тяжелым, грубым лицом и припухшими веками. Голос у него был низкий, вязкий, как патока. – Удобная штука – контузия. Ничего не помню, ничего не знаю. А воевать умею. И разведчиком стал. И бункер нашел. И мины обошел.

– Война учит быстро.

– Учит, – согласился старший. – Но не так быстро. И не так точно. Вы, красноармеец, за шесть дней совершили больше, чем иные за полгода. И это после контузии, которая, по вашим словам, стерла память.

– Может, память стерла, а навыки остались.

– Может. – Старший наклонился вперед. – А может, вы не тот, за кого себя выдаете. Может, вы немецкий агент, которого забросили к нам с легендой о контузии. Или… может, вы работаете на кого-то еще.

В землянке стало тихо. Снаружи, где-то далеко, ухали орудия. «Иван» смотрел на этих двоих и понимал, что они не шутят. Для них он – проблема. А проблемы решаются в военное время быстро.

– Я не агент, – сказал он. – Я русский. Я воюю за своих. И всё, что я сделал, я сделал для победы.

– Для победы, – усмехнулся очкарик. – Красиво. А скажите, красноармеец, откуда вы узнали про немецкий штаб? То, что вы сказали лейтенанту Соболеву про антенну, – ложь. Антенны там не было. Её установили только через два часа после того, как вы ушли в расположение. Вы не могли её видеть.

«Иван» похолодел.

– Я ошибся. Показалось.

– Показалось, – кивнул старший. – Показалось, что там штаб. Показалось, что там офицеры. Показалось, что там радиостанция. А вы знаете, что в том бункере, который вы разнесли, находился командующий артиллерией корпуса? Это мы узнали из захваченных документов. Командующий артиллерией, который планировал завтрашний обстрел наших позиций. Вы не могли этого знать. Но вы повели группу именно туда. Почему?

«Иван» молчал. Он не мог сказать правду. Он не мог сказать: «Я знаю будущее. Я знаю, что должно случиться. Я знаю даты, имена, координаты». Они не поверят. Или поверят – и тогда…

– Я не знаю, что вам сказать, – произнес он наконец. – Я действовал по обстановке.

– По обстановке, – старший встал. – Ладно. Идите, красноармеец. Но имейте в виду: мы будем следить. Если вы действительно наш – докажете. Если нет…

Он не договорил. И не нужно было.

Ночью «Иван» не спал.

Он лежал в темноте, слушая, как храпят бойцы, как скребутся мыши где-то в углу, как где-то далеко, за Волгой, бьют зенитки. И думал.