Вячеслав Гот – Я изменил ход войны (1942) — никто не должен знать (страница 4)

«Иван» сидел у входа, прислонившись спиной к сырой стене. Ему дали воды, сухарь, кусок сахара. Он жевал, не чувствуя вкуса, глядя перед собой.

В голове было пусто. И это пустота пугала больше, чем любая мысль. Потому что в этой пустоте не было ничего – ни прошлого, ни будущего. Только настоящее. Только эта минута. Только этот берег, этот дым, эта война.

– Боец, – голос врача заставил его вздрогнуть. – Иди сюда.

Он поднялся, подошел.

Генерал Шумилов смотрел на него. Живой. С открытыми глазами. Лицо было бледным, на лбу – глубокая ссадина, рука на перевязи, но глаза смотрели ясно, осознанно.

– Это ты меня вытащил? – спросил генерал. Голос был хриплым, но твердым.

– Я.

– Как звать?

– Иван.

– Иван…?

– Безымянный, – сказал «Иван» и неожиданно для себя усмехнулся. – Меня так старшина назвал. Документов нет, контузия.

Генерал посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. И вдруг улыбнулся – устало, но тепло.

– Ну, Иван Безымянный, спасибо. Считай, долг на мне. Если что – обращайся.

– Служу Советскому Союзу, – автоматически ответил «Иван», и сам удивился тому, как естественно прозвучали эти слова.

Генерал кивнул, закрыл глаза. Врач жестом показал, что разговор окончен.

«Иван» отошел к выходу. Снаружи уже темнело, стрельба стихла – или отодвинулась куда-то, став фоновой, привычной. Над Волгой поднимался туман, плотный, молочный, скрывающий воду.

Он стоял на берегу и смотрел в этот туман, а в голове его, сквозь пустоту и усталость, пробивалась одна мысль.

Он изменил историю.

Самую малость. На ничтожную величину. Спас одного человека, который, может быть, и так должен был выжить, но в другом месте, в другое время.

Но что, если эта малость – только начало?

Что, если каждое его действие, каждое слово, каждый выбор будут менять мир вокруг, как рябь на воде?

И что, если эта рябь превратится в волну, которая смоет всё, что он знал?

– Иван!

Горелов вынырнул из темноты, возбужденный, взъерошенный.

– Слышал, слышал! Ты генерала спас! Молодец! Теперь тебе, может, документы быстро оформят, а то и медаль дадут!

– Старшина, – перебил его «Иван». – Скажи… ты здесь давно воюешь?

– С сорок первого, – Горелов посерьезнел. – А что?

– Война… она закончится. Ты знаешь, когда?

Горелов посмотрел на него странно, как на больного.

– Вань, ты это… ты головой-то не ушибся? Кто ж знает, когда война закончится. Надеемся – скоро. А как – один бог весть.

– Девятого мая сорок пятого, – тихо сказал «Иван».

– Что?

– Ничего. Так, бред.

Он отвернулся, глядя в туман, и почувствовал, как Горелов с тревогой смотрит на него.

Он знал дату. Знал, когда кончится война. Знал, кто выиграет, кто проиграет, какой ценой.

Но теперь, когда он спас генерала – пусть даже того, кто и так должен был выжить, – он не был уверен уже ни в чем.

Потому что история, которую он знал, больше не была незыблемой.

Она стала пластилином в его руках.

И он не знал, какую форму придаст ей в следующий раз.

В следующей главе: «Донесение из будущего». Герой делает первую попытку передать информацию, которая может спасти тысячи жизней. Но его начинают подозревать. И где-то в тени просыпается тот, кто чувствует – время дало трещину.

ГЛАВА 3. ДОНЕСЕНИЕ ИЗ БУДУЩЕГО

Четыре дня.

Четыре дня он жил в Сталинграде, и каждый из них казался длиннее, чем вся его предыдущая жизнь – та, которую он не помнил.

Его определили в роту Горелова – 42-й гвардейский стрелковый полк, 13-я гвардейская дивизия. Документы оформили быстро: капитан из штаба, тот самый, которого он вытащил из-под завала, сдержал слово. «Иван Безымянный, красноармеец, 1920 года рождения». Нашлась даже фотография – бледный отпечаток на тонкой бумаге, где человек смотрел с казенным равнодушием.

Он воевал.

Оказалось, что его тело умеет это делать. Умеет стрелять – не метко, но спокойно. Умеет перебегать, падать, окапываться, разбирать и чистить винтовку. Умеет не паниковать, когда рядом рвется мина, и не кричать, когда осколок царапает щеку. Где оно этому научилось – он не знал. Может быть, в той, другой жизни. Может быть, память тела сильнее памяти разума.

Рота стояла на Мамаевом кургане.

Это место он знал. Знал даже раньше, чем оказался здесь. Высота 102. Главная высота Сталинграда. Место, где в обычной истории земля смешалась с кровью так, что даже через семьдесят лет в ней находили осколки.

Теперь он стоял на этой земле сам. Ноги утопали в глинистой жиже, смешанной с щебнем. Ветер тянул с Волги, пахнущий гарью и холодом. Впереди, в низине, лежал город – точнее, то, что от него осталось: трубы, остовы зданий, черные скелеты деревьев.

– Немец затих, – сказал Горелов, опуская бинокль. – Что-то задумал.

– Может, перегруппировывается, – отозвался Костров. – Вчера их танки видели у элеватора.

– Танки – это плохо.

Они говорили о том, что было сейчас, здесь. О том, что можно увидеть, пощупать, оценить. «Иван» слушал и молчал.

Потому что он знал то, чего они не знали.

Знание жгло изнутри. Оно просыпалось по ночам, когда он лежал в землянке, закутавшись в шинель, и смотрел в темноту. Оно приходило обрывками – даты, фамилии, координаты, названия операций. Не вся картина целиком, а осколки, как битое стекло, которое нужно было сложить.

Но некоторые осколки были острыми. Смертельно острыми.

На третий день он понял, что не может больше молчать.

Это случилось после очередной бомбежки.

Люфтваффе обрабатывали курган методично, квадрат за квадратом. «Иван» сидел в траншее, прижимаясь спиной к сырой стене, и считал разрывы. Каждый пятый – тяжелый, авиабомба. Остальные – мины.

Рядом, в двух шагах, лежал молодой парень из их взвода – Коля Синицын, восемнадцати лет, вчерашний школьник из Саратова. Коля был жив, но смотрел на небо круглыми, детскими глазами, и губы у него двигались беззвучно.

– Коля, – сказал «Иван». – Эй, Коля.

Парень не ответил.

– Коля, всё будет хорошо. Ты выживешь. Доживешь до победы.

Слова вырвались сами. Не потому, что он знал будущее Коли – он не знал. Просто хотелось сказать что-то, что успокоит. Но Коля повернул голову, посмотрел на него, и в глазах у него было что-то странное.

– Откуда ты знаешь? – спросил Коля. – Ты же не бог.