Вячеслав Гот – Я изменил ход войны (1942) — никто не должен знать (страница 2)

– Наших нет. Ушли. Командир батальона приказал отходить на северную окраину, там сейчас самое пекло. А мы – в окружении.

– Как это – в окружении? – Костров вскочил. – Только что же…

– Только что – уже не только что. Немцы прорвались с фланга. Слышишь?

Он прислушался. Сквозь обычный грохот боя – далекие разрывы, пулеметные очереди – пробивалось новое. Стрельба приближалась. С запада, оттуда, где по всем картам должны были быть свои.

– Выходим к Волге, – принял решение Горелов. – Там переправа, там наши. Прорвемся.

– А он? – Костров кивнул на «Ивана».

– С нами. Там разберемся.

Они снова побежали. Теперь темп был другим – не осторожное передвижение, а настоящее бегство, когда счет идет на минуты, а смерть дышит в затылок. Они петляли дворами, перелезали через завалы, дважды отстреливались от групп немецких автоматчиков, которых Костров клал короткими, экономными очередями.

«Иван» бежал. Боль в боку стала фоновой, почти неощутимой. Тело работало как машина, и где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Я это умею. Я умею это делать».

Волга открылась внезапно – широкая, серая, холодная. Дым над ней стоял густой, как туман. На берегу была каша из людей, повозок, каких-то ящиков. Кто-то грузился на баржу, кто-то, наоборот, сходил с нее, пополняя ряды защитников города.

– Стойте! – крикнул кто-то из военных, загораживая дорогу. – Приказано всех проверять. Кто такие?

– 42-й гвардейский, – выдохнул Горелов. – Выходим из окружения.

– С ним кто? – военный ткнул стволом в сторону «Ивана».

– Наш. Контуженый, документы потерял.

Военный подошел вплотную, заглянул в глаза. Глаза у него были усталые, красные, но цепкие.

– Как звать?

– Иван, – ответил он.

– Иван – кто? Фамилия?

Имя не пришло. Но пришло другое. Не имя – дата. Цифры, которые вспыхнули в голове с пугающей отчетливостью: 19 ноября 1942 года.

Он знал эту дату. Знал, что она значит. Он знал, что через три с половиной недели начнется операция «Уран» – контрнаступление под Сталинградом, которое переломит ход войны. Он знал, что окружение 6-й армии Паулюса станет точкой невозврата. Он знал, кто предаст, кто выстоит, какая цена будет заплачена.

Он знал будущее.

И это знание обжигало, как тот снаряд, который швырнул его в эту воронку, в этот год, в эту войну, где он был лишним, чужим, неправильным.

– Фамилии не помню, – сказал он.

Военный с сомнением покачал головой, но Горелов уже встрял с объяснениями, говорил что-то про контузию, про прямое попадание, про то, что боец свой, проверенный.

«Иван» смотрел на Волгу. Дым над рекой клубился, принимая причудливые формы, и ему показалось на секунду, что в этих клубах он видит лица. Лица тех, кто еще не родился. Тех, кого не будет, если он что-то сделает не так. Тех, кого не будет, если он вообще здесь появился.

«Я не должен здесь быть», – подумал он.

Но он был.

И в голове его, среди воронок от разорвавшихся снарядов, среди боли и пепла, уже начинали складываться планы. Безумные, невозможные планы человека, который знает, чем кончится война, и хочет – обязан – сделать так, чтобы кончилась она иначе.

Он не знал тогда, что у истории есть свои смотрители. И что за вмешательство придется платить.

Он не знал, что уже стал мишенью.

– Идем, Ваня, – окликнул его Горелов. – Оформят тебя, накормят. А там – повоюем.

Он кивнул и шагнул вслед за старшиной, в дым, в грохот, в сорок второй год, который станет его годом.

Годом, когда он попытается изменить всё.

ГЛАВА 2. ГЕНЕРАЛ, КОТОРЫЙ ВЫЖИЛ

Они шли по берегу уже больше часа.

Волга дышала тяжело, как раненый зверь. Её гладь, серая и маслянистая под низкими облаками, то и дело взрывалась всплесками от падающих осколков. Немецкие минометчики держали переправу под прицелом, и каждый рейс баржи становился лотереей, в которой главным призом была жизнь.

– Сюда, – Горелов свернул к землянке, врытой в обрыв. – Штаб дивизии. Здесь помогут.

Землянка оказалась тесной, пропитанной запахом махорки, сырой земли и того особого пота, который бывает только у людей, живущих на пределе. При свете коптилки – гильзы, начиненной фитилем, – «Иван» разглядел несколько человек, склонившихся над картой. На грубом столе из неструганых досок лежали какие-то бумаги, стояла кружка с чем-то темным, валялись окурки.

– Документов нет, говоришь? – пожилой капитан с опухшим от недосыпа лицом выслушал Горелова, покивал. – Бывает. У нас вон целый взвод после бомбежки без документов остался, все сгорело. Напишешь рапорт, я заведу личное дело. А пока – бери винтовку и в строй.

– Есть, – сказал: «Иван» и уже повернулся, чтобы идти, когда дверь землянки распахнулась.

– Товарищ капитан! – вестовой, мальчишка лет шестнадцати, выпалил скороговоркой, задыхаясь: – Там это… командующий армией приехал. К генералу Жукову. Срочно, говорят.

Капитан побледнел, схватил фуражку.

– Жуков? Здесь?

– Так точно. И с ним еще кто-то. Из Ставки, говорят.

В землянке стало тихо. Даже коптилка, казалось, перестала потрескивать. «Иван» почувствовал, как напряглись люди вокруг. Имя Жукова в Сталинграде было не просто именем – оно было тяжелой, страшной надеждой.

– Всем выйти, – распорядился капитан. – Кроме дежурных.

Они вышли наружу, в серый октябрьский сумрак. Горелов закурил, прикуривая от ветра, матюгнулся и сплюнул.

– Жуков, – повторил он с каким-то сложным чувством. – Может, наконец, толк будет. А то мы тут уже который месяц…

Он не договорил. Над Волгой разорвалась мина, и все инстинктивно пригнулись.

«Иван» стоял, глядя на землянку, и чувствовал, как где-то глубоко, на самом дне сознания, шевелится что-то. Какое-то знание. Какое-то воспоминание о том, что должно случиться.

Но оно было смутным, как сон, который пытаешься вспомнить утром. Он знал, что Жуков будет в Сталинграде. Знал, что именно здесь готовится операция «Уран». Но детали… детали ускользали, растворяясь в тумане контузии.

Или в чем-то другом?

– Ладно, – Горелов хлопнул его по плечу. – Идем, боец. Винтовку получишь, поесть обещали. А там, глядишь, и воевать научишься.

Они двинулись вдоль берега, туда, где в обрыве темнели входы в другие землянки. Костров остался у штаба – сказал, что хочет узнать новости, есть ли связь с их полком.

Голод дал о себе знать внезапно – резкой, выворачивающей пустотой под ложечкой. «Иван» понял, что не помнит, когда ел в последний раз. Не помнил вообще – ел ли он когда-нибудь в этой жизни.

– Держи, – Горелов сунул ему в руку сухарь. Твердый, как кирпич, пахнущий плесенью и чем-то еще, неуловимо сладким. – Зажуешь – и нормально. У нас тут диета, знаешь… сталинградская.

Сухарь царапал горло, но желудок принял его с благодарностью. Они шли медленно, обходя воронки, переступая через битые кирпичи. На берегу было людно – бойцы, грузчики, саперы, какие-то гражданские с котомками. Кто-то спал прямо на земле, укрывшись шинелью. Кто-то писал письма, пристроившись на ящике. Кто-то молча смотрел на реку, и в глазах у них было что-то такое, что «Иван» не мог прочитать.

Он не знал этих людей. Не знал их страха, их усталости, их надежды. Но он знал о войне. Знал цифры. Знал даты. Знал, что эти люди – те, кто выживет, и те, кто ляжет в сталинградской земле.

Это знание было тяжелым. Оно давило на плечи, как тот самый кирпич, которым был завален он сам несколько часов назад.

– Ваня, – Горелов остановился. – Ты как? Идти можешь?

– Могу.

– Тогда вот что. Я сейчас в свою часть пойду, разыскивать наших. А ты… – он замялся. – Ты побудь здесь. Видишь, землянка с красным крестом? Это медсанбат. Пусть тебя посмотрят. А я вернусь, заберу.

– Хорошо.

Горелов хлопнул его по плечу еще раз, покосился с каким-то странным выражением – то ли жалость, то ли недоумение – и ушел, быстро затерявшись среди людей.

«Иван» остался один.