Вячеслав Гот – Труп в доходном доме (страница 4)

Он начал с письменного стола. Чернила уже высохли, оставив на паркете зловещее, похожее на кляксу пятно. Бумаги Громов приказал сложить в папку, но просматривал каждую. Счета из магазинов, расписка от какого-то М.Ф. Шубина на двадцать пять рублей, черновики статей по экономике для «Биржевых ведомостей», письмо от сестры из Рязани с семейными новостями. Все сухо, деловито, без намека на тайны. Ни дневников, ни интимной переписки.

Потом он перешел к книжным шкафам. Книги были расставлены по темам и алфавиту: экономика, история, немного беллетристики – Гончаров, Тургенев. Но на одной полке, почти на уровне глаз, порядок нарушался. Между томами Соловьева «История России» и Спасовича «О праве литературной собственности» зиял просвет. Громов провел пальцем по полке. Пыли почти не было. Книгу вынули недавно.

– Ищите книгу, – бросил он околоточному, – которая стояла здесь. Не на месте, а именно здесь.

Сам же он опустился на колени, заглядывая под шкаф. И в полумраке, у самой стены, что-то блеснуло. Металл. Он протянул руку, вытащил предмет.

Это был портсигар. Неброский, стальной, без позолоты, но добротной работы. На крышке, чуть потертая от времени, но четкая, была выгравирована монограмма: «А.К.». Не «С.П.», как у покойного Семена Прокофьева. Чужие инициалы.

Громов щелкнул застежкой. Внутри лежало три папиросы фабрики «Лаферм», аккуратно подстриженные, и одна – самокрутка, уже смятая, будто ее вынули, а потом положили обратно. В углу, на бархатной подкладке, застряла крошечная, полуистлевшая бумажка – обрывок газетной страницы с датой: «…ября 188…». Месяц и последняя цифра года были оторваны.

Он закрыл портсигар, зажал его в кулаке. Чужой. Оставленный, оброненный или… спрятанный? Под шкафом, в пыли. Кто-то мог его выронить во время разговора или суматохи. А мог – намеренно закатить туда, чтобы скрыть улику. Но зачем оставлять вещь с собственными инициалами? Если только это была не собственная вещь.

«А.К.» Ардальон Круглов? Отставной капитан с нижнего этажа. Вспомнилось его багровое, недовольное лицо. Возможно. Но слишком очевидно.

– Надзиратель! – околоточный стоял у стола, держа в руках толстый том в темно-зеленом переплете. – Кажется, нашел. Лежала не на полке, а на стуле, под стопкой газет.

Громов взял книгу. Без типографского титула. Самодельный переплет. На корешке – ничего. Он открыл ее. Страницы были исписаны тем же аккуратным, узнаваемым почерком Прокофьева. Но это не были черновики статей. Это был дневник. Или, скорее, рабочий журнал. Даты, суммы, инициалы. Громов пробежал глазами по странице.

«18 сент. Получено от А.К. – 150 р. под расписку. Обещанный процент – 5 в месяц. Риск велик, но нужда заставляет».

«25 сент. Встреча с М.Ф.Ш. в кофейне Демута. Дела плохи. Просит отсрочки. Нельзя, сам на волоске».

«2 окт. Видел ее сегодня у Аничкова моста. Прошла, не глядя. Сердце сжалось. Но долг есть долг. Нельзя смешивать…»

«7 окт. Квартира начинает давить. Кажется, за мной следят. Нужно закончить с Ш., выйти из дела. А.К. нервничает, требует возврата. Грозит…»

Последняя запись была датирована вчерашним числом, 9 октября, и состояла всего из двух строк, написанных уже менее ровно:

«Вечером должна прийти. Все объясню. Надеюсь, поймет. Иначе… Иначе конец. Страшно не за себя. За нее».

Громов закрыл дневник. Перед ним вырисовывалась уже не бытовая драма, а нечто более мрачное и прагматичное. Деньги. Долги. Проценты. Прокофьев давал в долг под проценты? Или сам был должен? «А.К.» – вероятный кредитор или заемщик. И «она» – та самая женщина, которая «должна прийти». Та, которую видел дворник. Та, о «ложи» которой кричала записка в мертвой руке.

Он положил портсигар и дневник в свой портфель рядом с клочком бумаги «…НИЦА ЛГ…». Три части одной головоломки, которая пока не складывалась.

– Осмотрели спальню? – спросил он околоточного.

– Так точно. Ничего особенного. Белье, одежда, в комоде – вот только это, в нижнем ящике, под сорочками.

Околоточный протянул небольшую шкатулку из карельской березы. Она была не заперта. Внутри лежали не драгоценности, а письма. Несколько конвертов, адресованных почерком женщины. И одна фотографическая карточка.

Громов вынул карточку. Визитный портрет. Молодая женщина лет двадцати пяти, с умным, печальным лицом и темными, собранными в строгую прическу волосами. Она смотрела в объектив с выражением сдержанной грусти. На обороте, тем же женским почерком: «На память Семену Валерьяновичу. Всегда Ваша, М.»

Он открыл одно из писем. Оно было датировано прошлой весной.

«…Ваши заверения столь же сладки, сколь и лживы. Я больше не могу верить на слово. Отец в отчаянии, долги растут, а Вы говорите о каких-то будущих процентах. Пришлите хоть часть того, что обещали. Иначе мне придется принять предложение г-на К., о чем Вы знаете и что, уверена, принесет нам всем лишь горе…»

Господин К. Снова эти инициалы. Ардальон Круглов? Предложение… Жениха? Долги отца… А Прокофьев, выходит, был не просто кредитором, а человеком, связанным с этой женщиной эмоционально. «Всегда Ваша, М.» Чувства, деньги, отчаяние. Готовый состав для трагедии.

Внезапно с лестницы донесся шум – суетливые шаги, приглушенные голоса. Громов вышел на площадку. На лестнице стояла Анна Петровна, а перед ней – незнакомый мужчина лет сорока, в дорожном плаще, с испуганным и растерянным лицом. Он держал в руках небольшой саквояж.

– Господин надзиратель! – бросилась к нему хозяйка. – Вот он! Вернулся! Господин Волков!

Громов оценивающе посмотрел на вернувшегося. Чиновник Волков был невысок, худощав, с бегающим взглядом и нервно подергивающейся щекой. Он выглядел не как человек, сбежавший от правосудия, а как загнанный зверь, вернувшийся в свою нору, потому что бежать больше некуда.

– Где вы были, господин Волков? – спросил Громов нейтрально.

– Я.… я уезжал. По делам. Срочным, – залепетал чиновник, не поднимая глаз. – Узнал о.… о случившемся… и вернулся.

– Вашу квартиру мы пока не вскрывали. Но вам придется ответить на несколько вопросов. Вы знакомы были с покойным Прокофьевым?

Волков побледнел еще больше, если это было возможно.

– Шапочное… Знакомство… На лестнице…

– Вчера вечером, около одиннадцати, вас видели спускающимся с третьего этажа. Вы навещали господина Прокофьева?

Капли пота выступили на лбу Волкова.

– Нет! То есть да… Заходил… Одну минуту. Взять книгу, которую он обещал дать. Но он… он был уже странным. Сказал, что нездоров, попросил уйти. Я и ушел.

– И больше ничего не видели? Не слышали?

– Ничего! Клянусь! – голос Волкова сорвался на визгливую ноту. – Я просто взял книгу и вышел!

Громов молчал, глядя на него. Ложь была написана на его лице крупными, дрожащими буквами. Книга… В свете найденного дневника это звучало особенно подозрительно.

– Какую именно книгу? – мягко спросил Громов.

Волков замер. Его глаза метнулись в сторону, будто ища ответ на стене.

– По… по земельным законам… – выдавил он наконец.

– И где же она теперь, эта книга?

– Я.… я оставил ее в конторе. Да. В конторе.

Громов кивнул, делая вид, что поверил.

– Хорошо. Пока что свободны, господин Волков. Но покидать город не следует. Вам еще предстоит дать официальные показания.

Чиновник, не веря своему счастью, кивнул как марионетка и почти побежал к своей двери на четвертом этаже, торопливо отпирая ее.

– Почему вы его отпустили? – шепотом спросила Анна Петровна.

– Потому что испуганный воробей, которого выпустили из клетки, рано или поздно полетит к своему гнезду, – так же тихо ответил Громов. – Или к тому, кто его напугал.

Он спустился вниз, во двор. Дождь почти прекратился, небо было затянуто сплошным серым пологом. В руке у него, в кармане пальто, лежал тяжелый, холодный портсигар с чужим вензелем. «А.К.»

Теперь у него было направление. Нужно было узнать, кто такая «М.» с фотографии. Выяснить, что за деньги связывали Прокофьева и «А.К.». И понять, как в эту историю вплетается бледный, лгущий чиновник Волков и таинственная женщина в капюшоне.

Дом на Литейной приоткрыл одну тайну – финансовую, грязноватую, пахнущую отчаянием и долгами. Но за ней, Громов был уверен, скрывалась другая. Более жестокая. И более личная. И портсигар в его кармане был первым твердым ключом в этом лабиринте лжи.

Глава 5. Хозяйка дома и ключ от чужой тайны

Несмотря на ранний час и трагический повод, в доме на Литейной начинался день со своим обычным, отлаженным ритмом. Где-то хлопали двери, слышался скрип ведер с водой, пахло жареной колбасой и кофе. Эта будничность после ночного кошмара казалась почти кощунственной. Громов понимал – ему нужно поговорить с Анной Петровной не как со случайной свидетельницей, а как с главным «управляющим» этой маленькой вселенной. Она видела и знала всё. Вопрос был в том, захочет ли говорить.

Ее квартира располагалась на первом этаже, с окнами во двор. Небольшая, но удивительно уютная, она напоминала гнездо опытной и расчетливой птицы. Всё здесь было чисто, выглажено, расставлено по местам с почти военной точностью. На этажерках – фарфоровые безделушки, на стенах – вышитые пейзажи и портрет строгого мужчины в мундире (покойный супруг, предположил Громов). В воздухе витал запах лаванды и свежего воска.

Анна Петровна приняла его в гостиной, предложив чаю. Сама она сидела прямо, руки сложены на коленях, лицо – маска учтивой скорби, под которой читалась усталость и глубокое раздражение. Смерть жильца была для нее не только человеческой трагедией, но и ударом по репутации, по спокойному течению жизни, по арендной плате.