Вячеслав Гот – Труп в доходном доме (страница 3)

Он начал методично, с самой близкой точки – квартиры напротив, номер восемь. Ему открыла молодая женщина в простом, но опрятном темном платье, с безупречно гладкой прической. Горничная, как сразу определил Громов, но не из робких. В глазах – настороженность, смешанная с любопытством.

– Я Матрена, служу у господ Орловых, – отчеканила она, не пуская за порог. – Барыня нездорова, барин на службе.

– Вчера вечером, примерно с девяти до полуночи, вы были в квартире? Слышали ли что-либо от соседей? Шум, разговоры, стук?

Девушка покачала головой, взгляд ее скользнул мимо Громова в сторону зияющей двери номер девять.

– Ничего особенного не слышала. Работала в кухне, потом в комнатах. Дом тихий. Господин Прокофьев человек тихий был. Разве что… – она слегка закусила губу.

– Что «разве что»?

– Да так… Не вчера, а вообще. Иногда он как будто разговаривал сам с собой. Вполголоса. Или читал вслух. Через стену слышно неясно. А вчера… вчера была просто тишина. Необычная тишина. Будто и квартира пустая.

«Необычная тишина», – мысленно повторил Громов. Уже второй раз он слышит эту характеристику.

Следующей была квартира номер семь, через одну от покойного. Здесь обитала, как ранее сообщила Анна Петровна, вдова статского советника Лидия Павловна Чижевская. Ему открыла сама хозяйка – пожилая, худая дама в чепце и кружевной шали, с лицом, напоминающим высохшую грушу. В ее крохотной, загроможденной фарфором и вышивками гостиной пахло камфарой и старыми книгами.

– Ужас, ужас какой! – начала она, не дожидаясь вопросов, суетливо поправляя шаль. – Под одной кровлей с мертвецом! Я всегда чувствовала, что с ним что-то не так. Холостой мужчина, замкнутый… К себе принимал… кого попало!

– Вы видели его гостей? – мягко вклинился Громов.

– Не вглядываюсь я в чужие дела! – всплеснула она руками, но глаза ее заблестели азартом сплетницы. – Но шаги слышала. Тяжелые, мужские. И не раз. А вчера… – она понизила голос до конспиративного шепота, – вчера вечером я точно слышала, как у него кто-то был. Часов в десять. Я у окна сидела, шторку приоткрыла – смотрю, кто по двору идет. И слышу – у Прокофьева голоса. Не крик, нет. Разговор.

– Можете разобрать слова?

– О, нет, что вы! Стена толстая. Но тон… тон был взволнованный. Не ссорились, нет. Но и не мирно беседовали. Как будто… один другому что-то доказывал. А потом все стихло. Я так и думала – гость ушел. А он, оказывается… – она снова всплеснула руками, и в ее жесте было больше театральности, чем истинного ужаса.

– А шагов уходящих вы не слышали?

Лидия Павловна на мгновение задумалась, ее взгляд стал отсутствующим.

– Знаете, нет. Не припоминаю. Но я потом отошла от окна, чай пила. Могла и пропустить.

Громов поблагодарил ее и вышел, оставив даму в предвкушении новых подробностей, которые она уже, несомненно, собиралась сообщить следующей соседке. Ее показания были ценны. Они подтверждали визит гостя и «взволнованный» тон, но не больше.

На втором этаже, прямо под квартирой Прокофьева, жил отставной капитан Ардальон Борисович Круглов. Он открыл дверь сам – грузный, с багровым лицом и седыми, щеткой торчащими усами, в расстегнутом мундирном сюртуке без эполет.

– Что за безобразие? – прогремел он, еще не зная, кто перед ним. – С утра топот, говор… О покойнике? Знать не знаю, ведать не ведаю. Жил себе тихо, не буянил.

– Не слышали ли вы вчера вечером сверху чего-либо необычного? Стука, например? – спросил Громов, представляясь.

Капитан нахмурился, отчего его брови съехались в одну сплошную седую полосу.

– Стук? – переспросил он. – Какой стук? А.… – его лицо просветлело. – Да, стук был. Точнее, не стук, а удар. Один. Глухой. Как будто что-то тяжелое упало. Или… – он замялся, – или как молотком ударили. Но не по гвоздю, нет. По чему-то мягкому. Мешку с мукой, что ли. Часов в одиннадцать, не раньше.

Это было ново. Очень ново. Удар. Молотком? По мягкому. Мысль о том, куда мог быть направлен удар молотка в заколоченной комнате, заставила Громова внутренне содрогнуться.

– И все? Больше ничего?

– А что еще? После того удара – тишина мертвая. Я даже подумал: неужели уснул наконец этот книжный червь? Все равно что над тобой склеп. – Капитан вдруг посмотрел на Громова внимательнее. – Скажите, а он… как? Сам ли себя?

– Рано делать выводы, – уклончиво ответил Громов. – А что вы можете сказать о других соседях? О господине Волкове с четвертого этажа, например?

Лицо капитана стало непроницаемым.

– Волков? Чиновник какой-то. Молчун. Сталкивались на лестнице – кивнет и мимо. Исчез, говорите? Ну, значит, уехал. Дела. – Но в его глазах промелькнуло что-то, что говорило: он знает больше. И не хочет говорить.

Поднявшись на четвертый этаж, Громов убедился в исчезновении чиновника Волкова лично. Дверь квартиры номер двенадцать была заперта. На стук не отозвался никто. Опросив соседей – пожилую пару учителей и молодого человека, представившегося журналистом, – Громов получил одинаковые, будто отрепетированные ответы: «Мало общались», «Своеобразный человек», «Вчера не видели», «Ушел рано утром – не знаем».

Журналист, тщедушный юноша в пенсне, волнуясь, добавил:

– Он… он как-то странно на лестнице вчера вечером выглядел. Я возвращался около одиннадцати, встретил его. Он спускался, но не с четвертого, а.… как будто с третьего этажа. Был бледный, в пальто нараспашку, хотя в подъезде не холодно. Я поздоровался, он будто сквозь меня посмотрел, не ответил. И быстро вышел на улицу.

«Одиннадцать вечера. После удара, который слышал капитан. И, возможно, после смерти Прокофьева», – мысленно отметил Громов. Волков становился ключевой фигурой. Но где он?

Завершил свой первый круг Громов на первом этаже, в квартире дворника Никифора, расположенной у черного хода. Это была не комната, а скорее клетушка, пропахшая кожей, махоркой и щелоком. Никифор, сняв свой армяк, теперь казался меньше, сутулее.

– Ну что, всех опросил? – спросил он с горькой усмешкой, наливая Громову чай из жестяного чайника. – И все, как один, ни зги не видели, ни звука не слышали?

– Почти так, – подтвердил Громов, принимая стакан. – Ты, как человек, который в доме все видит и слышит, что скажешь?

Никифор тяжело вздохнул, уставившись в запотевшее окно, за которым моросил все тот же дождь.

– Скажу, что дом – он как живой. И умеет хранить секреты. Все здесь что-то прячут. Господин Прокофьев – свои бумаги и, видно, страхи, коли окна досками забивал. Вдова Чижевская – сплетни да злость на весь белый свет. Капитан – свою злобу на то, что жизнь прошла мимо. Волков… Волков прятал что-то тяжелое. По глазам видно было – ноша.

– А что прячешь ты, Никифор? – спокойно спросил Громов.

Дворник встретил его взгляд, и в его глазах мелькнула вспышка – то ли испуга, то ли уважения.

– Я, ваше благородие, прячу одно. Вчера вечером, часов в девять, я чинил фонарь у парадной. Видел, как к Прокофьеву поднимался не Волков. Женщина. В плаще с капюшоном, лицо не разглядеть. И была она недолго. Полчаса, не больше. А потом ушла. Быстро. И.… – он замялся.

– И?

– И через час, может, полтора, я выходил во двор мусор выносить. Видел, как из черного хода, со стороны квартиры Волкова, вышел уже он сам. Волков. Не женщина. И шел он не как обычно. Крался. Будто боялся, что его тень выдаст.

Громов отпил горячего чая. Картина начинала обретать чудовищные, еще неясные контуры. Две встречи у Прокофьева? Сначала таинственная женщина, потом – возможно, Волков? Или женщина ушла, а Прокофьев уже был мертв, когда пришел Волков?

Он встал, положив на стол монету за чай.

– Молоток, которым забиты окна, – хозяйский?

Никифор мотнул головой.

– Нету у Прокофьева молотка. Я бы знал. Инструмент весь у меня, в сарае. И мой молоток на месте.

Значит, молоток принес кто-то извне. Или он был в квартире, но не принадлежал покойному.

Выйдя из каморки дворника, Громов снова очутился в полумраке подъезда. Первый круг был завершен. И он принес не ясность, а густой, тягучий туман из полуправд, укоров и умолчаний. «Ничего не слышали, не видели» – эта фраза оказалась не констатацией факта, а формой сговора. Сговора молчания, которым весь дом пытался огородиться от случившегося ужаса.

Но в этом молчании уже прозвучали трещины: глухой удар, услышанный капитаном; бледный, бегущий Волков; таинственная женщина в капюшоне. И главное – ощущение, что за множеством закрытых дверей кто-то очень внимательно прислушивается к шагам сыщика, затаив дыхание.

Громов посмотрел наверх, в сумрак лестничного пролета. Где-то там была заколоченная комната. И где-то здесь, за тонкими стенами, бродил убийца. Он это чувствовал кожей. Расследование только начиналось, но дом уже сопротивлялся, сжимая свои тайны все крепче. И чтобы их раскрыть, нужно было не просто задавать вопросы. Нужно было заставить стены заговорить.

Глава 4. Портсигар с чужим вензелем

Тело Прокофьева увезли в покойницкую для подробного вскрытия. В опустевшей квартире остались только призраки его последних часов да Громов с околоточным. Сыскной надзиратель приказал вынести из комнаты всю найденную посуду, включая хрустальную стопку с камина и граненый стакан из раковины, для химического анализа. Но прежде, чем покинуть это место, он решил провести еще один, более тщательный осмотр, на сей раз не как места преступления, а как места жизни человека.