Вячеслав Гот – Труп в доходном доме (страница 5)

– Вы хотели о чем-то спросить, господин надзиратель? – начала она первой, опережая его. – Я, кажется, уже сказала все, что знала.

– Не все, Анна Петровна, – мягко, но настойчиво возразил Громов, ставя на стол недопитый стакан. – Вы – хозяйка. Вы знаете не только, кто когда приходит и уходит. Вы знаете, кто чем дышит. Или задыхается.

Она чуть заметно вздрогнула, пальцы сцепились крепче.

– Я не шпионка. Я уважаю частную жизнь моих жильцов.

– До тех пор, пока их частная жизнь не угрожает спокойствию дома, – парировал Громов. – А сейчас она угрожает. В вашем доме – убийство. Или самоубийство, устроенное так, чтобы походить на убийство. И пока мы этого не выясним, тень будет лежать на всем. На вас в том числе.

Он сделал паузу, дав словам впитаться. Потом осторожно вынул из портфеля фотографическую карточку и положил ее перед ней.

– Вы знаете эту барышню?

Анна Петровна взглянула на карточку, и в ее глазах промелькнуло мгновенное, безошибочное узнавание, тут же тщательно скрытое.

– Нет. Не имею чести.

– Странно, – сказал Громов, не убирая фотографию. – Потому что ее письма хранились у господина Прокофьева в шкатулке под сорочками. И она, судя по всему, бывала здесь. В этом доме.

Хозяйка дома отвернулась, ее взгляд упал на портрет супруга, будто ища у него поддержки.

– Может, и бывала. Я не всегда у двери дежурю.

– Анна Петровна, – голос Громова стал еще тише, но в нем появилась сталь. – Дворник Никифор видел вчера вечером, как к господину Прокофьева поднималась женщина. В плаще с капюшоном. Примерно в девять. Это могла быть она?

Молчание затянулось. Слышно было лишь тиканье стенных часов с маятником.

– Могла, – наконец, сдавленно выдохнула Анна Петровна. – Это Мария Федоровна. Шубина. Дочь купца второй гильдии Федора Карповича Шубина, того самого, что разорился прошлой весной и теперь, говорят, при смерти.

«М.Ф.Ш.» из дневника Прокофьева. Круг начинал смыкаться.

– И каковы были их отношения?

– Какие могут быть отношения у разорившегося купца и одинокого литератора? – в голосе хозяйки прозвучала горькая усмешка. – Денежные. Господин Прокофьев давал Шубиным в долг. Под проценты. Знаю, потому что старик Шубин, когда еще мог ходить, сам приходил, унижался, просил отсрочки. А потом стала приходить она. Гордая, молчаливая. Как статуя. И каждый раз уходила еще бледнее.

– И господин Прокофьев… испытывал к ней чувства?

Анна Петровна вздохнула, словно сбрасывая тяжесть.

– Испытывал. Не скрывал, по крайней мере, от меня. Жаловался как-то, запутался. Говорил, хочет помочь, но и себя не разорить. А она, видать, его за нос водила. То надежду подаст, то откажет. А тут еще…

– Что «еще»?

– Да тот самый капитан Круглов с второго этажа. У него, у отставного, денег куры не клюют, наследство какое-то. Ухлестывал за Марией Федоровной, предложение, говорят, делал. А отец ее, Федор Карпович, был бы не прочь – вытащил бы семью из долговой ямы. Вот и получался треугольник. Прокофьев – с деньгами и чувствами, но без гарантий. Круглов – с деньгами и намерениями, но без чувств. А посредине – девушка да разоренный отец.

Громов кивнул. Это ложилось на записи из дневника и письма. История старая, как мир: долги, любовь, расчет.

– Вчера вечером, – продолжал он, – Мария Шубина пришла к Прокофьеву. О чем они могли говорить?

– Об деньгах, наверное, – пожала плечами хозяйка. – Последний срок, наверное, выходил. Или о капитане. Он, Круглов, вчера весь вечер как шальной по квартире ходил, топает. Чувствовалось – злой.

– А после того, как Мария ушла… Вы слышали что-нибудь? Может, приходил кто-то еще?

Анна Петровна замялась. Она посмотрела на Громова, и в ее глазах была внутренняя борьба. Сказать – значит впустить следствие еще глубже в жизнь дома, рисковать скандалом. Промолчать – рисковать тем, что убийца останется в стенах дома.

– После… – начала она медленно, – после того как она ушла (я слышала, как дверь на лестнице закрылась), минут через двадцать, может, полчаса, я услышала стук в дверь к Прокофьеву. И голос. Низкий, мужской. Не Круглова – тот басит. Этот… скрипучий.

– Волков? – предположил Громов.

– Не его. У Волкова голос тихий, заискивающий. А этот… настойчивый, требовательный. Я даже подумала – не из полиции ли. Но потом… потом все стихло. И уже ближе к одиннадцати – тот самый удар, о котором, я слышала, капитан говорил. Глухой. Как будто мешок упал.

Громов мысленно выстраивал хронологию. Девять – приходит Мария Шубина. Уходит в половине десятого. Девять тридцать – стук мужского голоса. Одиннадцать – удар. И между этими событиями – визит Волкова, которого видели уходящим около одиннадцати, после удара.

– Анна Петровна, – спросил он, глядя ей прямо в глаза. – У вас есть ключи от всех квартир?

Она на мгновение замерла, словно ее поймали на месте преступления.

– Дубликаты? Нет! Что вы! Это против правил. Только от пустующих, если готовлю к сдаче.

– Но от квартиры господина Прокофьева у вас ключа не было?

– Клянусь памятью покойного мужа – нет! – ее щеки вспыхнули. – Он сам мне когда-то сказал: «Анна Петровна, мой дом – моя крепость, и лишних ключей от крепости не бывает». Гордый был.

Громов верил ей. Но в ее последних словах была какая-то недосказанность.

– А от других квартир? От квартиры капитана Круглова? Или господина Волкова?

Она опустила глаза, разглядывая узор на скатерти.

– От капитана… был. Один раз. Год назад. Он замок сломал, пьяный, не мог попасть. Попросил мой запасной, чтобы слесаря вызвать. Потом вернул. Или сказал, что вернул.

Она подняла на Громова взгляд, полный внезапного озарения и ужаса.

– Вы думаете, что он… что капитан… мог…

– Я пока ничего не думаю, – оборвал ее Громов, поднимаясь. – Но у меня есть еще один вопрос. Что вы можете сказать о портсигаре? – Он неспешно достал из кармана стальной портсигар и положил его на стол рядом с фотографией.

Анна Петровна взглянула на вензель «А.К.», и ее лицо исказила гримаса брезгливого презрения.

– Ах, этот… Да, я видела такой у капитана. Он им всегда щеголял. Говорил, с турецкой войны трофей. Любил похвастать.

– Мог ли он оказаться в квартире Прокофьева?

– Если капитан там был – мог. Но я его вчера вечером у Прокофьева не видела и не слышала. Хотя… – она снова задумалась. – Хотя кто его знает. Он хитрый, как лис. И злой, когда что не по нем.

Громов взял портсигар и фотографию.

– Большое спасибо, Анна Петровна. Вы оказали неоценимую помощь. И последнее: если Мария Шубина или капитан Круглов, или кто-либо еще спросит о нашем разговоре…

– Я ничего не знаю, – быстро сказала она, и в ее глазах снова вспыхнул тот же расчетливый, цепкий огонек, что был в начале их беседы. – Я лишь сдаю комнаты. И хочу, чтобы в моем доме был покой.

«Покой», – мысленно повторил Громов, выходя от нее. Какой уж тут покой, когда в доме завелась крыса-убийца, а может, и не одна.

Теперь у него были имена. Мария Шубина – вероятная «лгунья» из записки и героиня любовно-финансовой драмы. Ардальон Круглов – обладатель портсигара и вероятный соперник. И невнятный, лгущий Волков, чья роль еще была неясна.

Ключ от чужой тайны, который держала в своих руках хозяйка дома, оказался не железным, а сплетенным из сплетен, наблюдений и женской интуиции. Он отпер дверь в прошлое Прокофьева, показав запутанный клубок страстей и денег. Теперь предстояло самое сложное: найти тот единственный конец, потянув за который, можно было бы распутать весь узел. И понять, какая из этих страстей оказалась смертоносной.

Глава 6. Исчезнувший жилец

Вернувшийся и тут же отпущенный Громовым чиновник Волков оказался не так прост. Не прошло и часа после их разговора на лестнице, как околоточный, оставленный сыскным надзирателем для наблюдения за домом, постучался к нему в дверь (Громов временно расположился в одной из пустующих комнат, которые Анна Петровна с готовностью предоставила «для нужд следствия»).

– Надзиратель, Волков снова собрался! – доложил околоточный, запыхавшись. – Смотрел в окно – он выскочил во двор с тем же саквояжем, огляделся и юркнул в калитку к Мойке. Бежит, будто черти за ним гонятся.

Громов не удивился. Испуганный зверек, почувствовав, что клетка открыта, но не стала безопаснее, рвался к настоящему укрытию. Или к сообщнику.

– Идем, – коротко бросил он, натягивая пальто. – Только тихо. Догнать и не спугнуть.

Они вышли в сырой, промозглый двор. Калитка в задней стене, ведущая в узкий, вонючий переулок к набережной Мойки, действительно была приоткрыта. Громов двинулся по переулку быстрым, но бесшумным шагом, околоточный – чуть позади. Петербургская осень встретила их здесь во всей своей неприглядной красе: грязный снег с дождем, лужи с радужными разводами машинного масла, запах гниющих отбросов и влажного камня.

Волкова они увидели через пару минут. Он не бежал, но шел очень быстро, нервно оглядываясь, прижимая саквояж к груди, как драгоценность. Он не пошел в сторону оживленных Невского или Гороховой, где мог бы потеряться в толпе, а, напротив, углубился в лабиринт мелких улочек за Литейным, к Семеновскому плацу. Район был не из благополучных: дешевые трактиры, ночлежки, мастерские.

Наконец, Волков свернул в темный, как печная труба, проезд и скрылся в одном из домов – трехэтажном, облупленном, с покосившимися ставнями. Дом явно сдавал углы.