Вячеслав Гот – Тот самый (которого я не должна была любить) (страница 8)

Машина везла меня через город, и я смотрела на знакомые улицы, которые вдруг стали чужими. Всё, что я знала, всё, к чему привыкла, осталось там – в обычной жизни, которая закончилась три дня назад в коридоре с плохим освещением.

Водитель не произнёс ни слова. Темный костюм, наушник в ухе, взгляд, направленный строго вперёд. Профессионал. Один из его.

Мы выехали за город. Дома стали ниже, реже, пока не исчезли совсем. Лес подступал к самой дороге, голый, чёрный, осенний.

– Куда мы едем? – спросила я, хотя понимала, что ответа не получу.

– Скоро приедем, – ответил водитель.

Через десять минут мы свернули на грунтовую дорогу, которая петляла между соснами, пока не вывела к высокому забору из тёмного металла. Ворота открылись автоматически, пропуская нас внутрь.

Дом оказался неожиданно… живым.

После стерильной квартиры-пентхауса этот дом дышал. Старый кирпич, увитый диким виноградом, широкие окна, терраса с деревянными перилами. Внутри угадывался свет – тёплый, жёлтый, не похожий на тот ледяной блеск хрусталя в его городской квартире.

Водитель остановил машину у крыльца.

– Вас ждут.

Я вышла, сжимая в руках папку с документами. Ступени скрипнули под ногами. Дверь была открыта.

Внутри пахло деревом, старой бумагой и ещё чем-то – едва уловимым, домашним. Коричневый, я почувствовала запах кофе.

Андрей стоял у камина в большой комнате с низким потолком и книгами на стенах. Без пиджака, в одной рубашке с закатанными рукавами. Он смотрел на огонь, и впервые я заметила в его позе что-то, не похожее на обычную жёсткую уверенность.

Он выглядел… уставшим. Не физически – другой усталостью, той, что въедается в кости за годы.

– Проходи, – сказал он, не оборачиваясь. – Закрой дверь. Там сквозняк.

Я закрыла дверь и осталась стоять на пороге, не решаясь войти глубже.

– Твой компьютер в редакции вскрыли, – сказал он, всё ещё глядя на огонь. – Я знаю. Мои люди проверили. Взлом был профессиональным. Не хакеры – у них своя IT-служба.

– Волошина?

– Его.

Он повернулся, и я снова увидела его лицо. Тени под глазами стали глубже. Между бровей залегла складка, которой раньше не было.

– Они получили доступ к твоим материалам, – продолжил он. – Не ко всем – ты подстраховалась, хранила основное на флешке. Умно. Но то, что было на жёстком диске, – они скопировали.

– Это катастрофа, – выдохнула я.

– Это предупреждение. – Он подошёл к столу, взял чашку с кофе, сделал глоток. – Если бы они хотели тебя убрать, ты бы уже не стояла здесь. Они показывают, что могут. Проверяют границы.

– И что мне делать?

– Жить. Прятаться. Ждать.

– Я не умею ждать, – сказала я, и в голосе прорезалось отчаяние. – Это моё расследование. Моя жизнь. Я не могу просто сидеть и смотреть, как они уничтожают всё, что я собрала.

Андрей поставил чашку на стол и посмотрел на меня. Долго. Пристально. Так, будто видел не меня, а что-то внутри, до чего я сама не дотягивалась.

– Ты всегда такая? – спросил он.

– Какая?

– Упрямая. До саморазрушения.

Я промолчала.

– Садись, – сказал он, кивнув на кресло у камина. – Выпей кофе. У тебя руки дрожат.

Я хотела отказаться, но ноги подкосились сами. Я опустилась в кресло, чувствуя, как тепло от огня обволакивает лицо, руки, плечи.

Андрей сел напротив. В кресле, таком же старом и потёртом, как весь этот дом. Вблизи я заметила то, чего не видела раньше – шрам на его правой руке, тонкий белый след, уходящий под рукав. И ещё один – на шее, у самого ворота рубашки.

– Откуда они? – спросила я, кивнув на шрамы.

Он проследил за моим взглядом и усмехнулся – без обычной насмешки, скорее устало.

– Вопросы задаёшь. Не боишься ответов?

– Я уже решила, что вы страшнее, чем любые ответы.

– Ты ошибаешься, – сказал он тихо. – Я не страшный. Я просто… сломанный.

Я не ожидала этих слов. Он – сломанный? Человек, который одним взглядом заставлял людей подчиняться, который строил империю, который говорил о смерти журналистов как о неизбежности?

– Не смотри так, – сказал он. – Я не герой. И не злодей из твоих статей. Я – человек, который сделал слишком много ошибок, чтобы надеяться на прощение.

– Зачем вы мне это говорите?

– Потому что ты должна знать, кому доверяешь свою жизнь. – Он откинулся в кресле, и в свете камина его лицо стало мягче, почти беззащитным. – Я вырос в этом доме. Мой отец был военным, мать – учительницей. Обычная семья. Пока отца не убили.

Я замерла.

– Ему не понравилось то, что он увидел. Вскрыл схему, в которую были вовлечены его сослуживцы. Написал рапорт. А через неделю его нашли в собственной машине с простреленной головой. – Андрей говорил спокойно, будто пересказывал чужую историю. – Официальная версия – самоубийство. Мать не поверила. Она пыталась добиться правды три года. Собирала документы, ходила по инстанциям, писала письма. А потом её сбила машина. Водителя не нашли.

Я не дышала.

– Мне было двадцать, – продолжил он. – Я остался один с маленькой сестрой на руках и с папкой документов, которая доказывала, что моих родителей убили люди, которых никто не накажет.

– Что вы сделали?

– Я решил, что закон бессилен, – сказал он, и в его голосе проступила сталь. – Что справедливости не существует, есть только сила. И я решил стать сильным. Любой ценой.

– И вы пошли к Волошину.

– Я пришёл к нему, потому что у него была власть. Реальная. Та, что решает, кому жить, а кому – нет. Я думал, что если стану частью системы, смогу изменить её изнутри. Наказать тех, кто убил моих родителей.

– Получилось?

Андрей усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что у меня сжалось сердце.

– Я наказал их. Всех, кто был причастен. Но к тому моменту я уже стал таким же, как они. Может, даже хуже. – Он посмотрел на свои руки, лежащие на подлокотниках. – Я делал вещи, которые не должен был делать. Которые не смогу исправить никогда.

– Что заставило вас остановиться?

Он молчал долго. Так долго, что я решила – не ответит.

– Сестра, – сказал он наконец. – Я посмотрел на неё однажды и понял, что она меня боится. Не чужих. Не врагов. Меня. Человека, который стал чудовищем во имя её защиты.

Я смотрела на него и не узнавала. Этот человек в кресле у камина был не тем холодным, расчётливым хищником, который держал меня на прицеле в коридоре. Не тем собственником, который сказал «ты – моя». Он был просто… мужчиной. Уставшим. Надломленным. Потерявшим.

– Где она сейчас? – спросила я тихо.

– В Канаде. С мужем и детьми. Я вытащил её из всего этого. Дал новое имя, новую жизнь. Она не знает, что я делаю. Не знает, кем я был.

– Вы скучаете по ней?

Он поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. Боль. Чистая, незащищённая, человеческая боль.

– Каждый день, – сказал он. – Но я не имею права быть в её жизни. Не после всего, что сделал.

– Почему вы рассказываете мне это?

– Потому что ты спросила.