Вячеслав Гот – Тот самый (которого я не должна была любить) (страница 9)

– Не только. – Я подалась вперёд, чувствуя, как между нами возникает что-то новое – не страх, не напряжение, а что-то хрупкое, невысказанное. – Вы хотите, чтобы я поняла, почему вы помогаете мне.

– Я помогаю тебе, потому что ты напоминаешь мне её, – сказал он, и я увидела, как дрогнули его пальцы. – Мою мать. Она тоже была журналистом. Тоже лезла туда, куда не просили. Тоже думала, что правда победит. – Он замолчал, и голос его стал тише. – Я не смог её защитить. Тогда. Но теперь… теперь я могу защитить тебя.

– Я не ваша мать, – сказала я.

– Я знаю.

– И не ваша сестра.

– Я знаю это тоже.

Мы смотрели друг на друга через разделяющее нас пространство, и я чувствовала, как плавится лёд, который я старательно выстраивала, между нами.

– Тогда кто я для вас? – спросила я.

Андрей встал. Подошёл к камину, взял кочергу, поправил дрова. Огонь взметнулся, освещая его профиль – жёсткий, правильный, с хищным изломом бровей.

– Я не знаю, – сказал он, не оборачиваясь. – Я пытаюсь понять три дня. И не могу.

– Может, не нужно понимать?

– Нужно, – он повернулся, и я снова увидела его глаза – тёмные, глубокие, с отблесками пламени. – Потому что я опасен для тебя, Элина. Не Волошин. Я. Моя одержимость. Моя потребность контролировать. Моя… – он запнулся, – моя слабость.

– Вы называете слабостью то, что… – я не договорила.

– То, что я не могу дышать, когда думаю, что с тобой может что-то случиться? – закончил за меня он. – Да. Это слабость. И она может тебя уничтожить.

Я встала. Не знаю, зачем. Ноги сами понесли меня к нему, через старый ковёр, мимо стопок книг, мимо фотографий в рамках – я не успела разглядеть, чьи.

Остановилась в шаге.

– Покажите мне, – сказала я.

– Что?

– Правду. Не словами. Вы сказали, что я должна знать, кому доверяю. Так покажите.

Он смотрел на меня, и я видела, как в нём борются два человека – тот, кто привык всё контролировать, и тот, кто устал притворяться.

Медленно, словно давая мне время передумать, он поднял руку и расстегнул пуговицы на рубашке.

Я не отвела взгляд.

Рубашка упала на пол, и я увидела его тело.

Шрамы. Их было много. Старые, белые линии от ножевых – на боку, на предплечье. Круглые отметины от пуль – на плече, под ключицей. И на груди – что-то страшное, похожее на ожог. Большое, рваное, неправильное.

– Это было? – прошептала я.

– Волошин, – сказал он спокойно. – Когда я сказал, что ухожу. Он не любит терять активы. Решил показать, что я – его собственность. Навсегда.

Я подняла руку, не спрашивая разрешения. Мои пальцы коснулись шрама на его груди – горячего, гладкого, чужого.

Он вздрогнул. Я почувствовала, как под пальцами напряглись мышцы, как перехватило его дыхание.

– Не надо, – сказал он хрипло.

– Больно?

– Не в этом дело.

– Тогда в чём?

Он накрыл мою руку своей. Осторожно, будто боялся сломать. Убрал от шрама, но не отпустил.

– Я не привык, чтобы меня касались, – сказал он. – Особенно здесь. Особенно – ты.

– Почему я?

– Потому что ты смотришь на них не с ужасом, – он кивнул на свои шрамы. – Ты смотришь с сочувствием. А я не заслужил сочувствия.

– Это не вам решать.

– Элина… – в его голосе прозвучало предостережение.

– Вы сказали, что я – ваша слабость, – перебила я. – Но вы не спросили, что вы – для меня.

Он замер.

– Три дня назад я не знала, что вы существуете, – сказала я, чувствуя, как слова текут сами, помимо моей воли. – А теперь… теперь я не могу перестать о вас думать. Это неправильно. Опасно. Глупо. Но я не могу это контролировать.

– Ты должна.

– Я пытаюсь. – Я подняла на него глаза. – Но, когда вы смотрите на меня так…, я забываю, что должна вас бояться.

– А ты должна меня бояться.

– Знаю.

Он отпустил мою руку и сделал шаг назад. Я почувствовала потерю его тепла как физическую боль.

– Тебе нужно отдохнуть, – сказал он, и его голос снова стал ровным, контролируемым. – Завтра будет тяжёлый день.

– Вы не ответили, – сказала я. – Что я для вас?

– Я не могу этого сказать.

– Потому что не знаете? Или потому, что боитесь?

Он посмотрел на меня, и я увидела в его глазах ответ. Тот самый, который он не хотел произносить вслух.

Потому что, если я скажу это – пути назад не будет.

– Иди спать, Элина, – сказал он. – Комната на втором этаже, первая дверь направо. Там есть всё необходимое.

Я хотела возразить, но силы оставили меня. Нервное напряжение трёх дней навалилось разом, и я вдруг поняла, что едва стою на ногах.

– Хорошо, – кивнула я. – Но завтра мы продолжим этот разговор.

– Не продолжим.

– Продолжим, – сказала я твёрдо. – Вы показали мне свои шрамы. Теперь я хочу, чтобы вы увидели, что я не боюсь их. И не боюсь вас.

Я развернулась и пошла к лестнице, чувствуя его взгляд на своей спине.

На ступеньках я остановилась.

– Андрей?

– Что?

– Спасибо, что рассказали.

Я не обернулась, но услышала, как он выдохнул – тяжело, с хрипотцой. Как заскрипело кресло под его весом. Как огонь в камине щёлкнул в последний раз, прежде чем догореть.

Комната оказалась маленькой, но тёплой. Белые шторы на окнах, пушистый ковёр, стопка чистого белья на стуле.

Я села на кровать и обхватила себя руками.