Вячеслав Гот – Следователь Империи. Труп на Невском (страница 3)

– Титов. Степан Алексеевич. Следователь сыскной части Санкт-Петербурга. – Он остановился у подъезда особняка с потускневшей медью на двери. – А вы… вы тот, кого ждали. Не я. Другой. Тот, кто оставил записку на моём столе три дня назад.

– Какую записку?

Титов достал из кармана пожелтевший клочок бумаги. Развернул.

На нём, аккуратным почерком, были выведены три слова:

«Пришлёт Соколов».

– Я не писал этого.

– Я знаю, – спокойно ответил Титов. – Но тот, кто написал, знал. И я верю запискам. Особенно когда они появляются из ниоткуда, на чистом листе в запертом ящике.

Он открыл дверь.

– Добро пожаловать в 1887 год, Алексей Петрович. Сегодня у нас первое дело. Труп на Невском. И я чувствую – это не грабёж.

Соколов переступил порог.

За спиной – город будущего, растворившийся во сне. Впереди – тень убийцы, шагающего по снегу в мундире империи.

И впервые за долгое время он почувствовал то, чего давно не испытывал:

Охоту.

Глава 3. Больничная палата под сводами Смольного

Морг находился не в Смольном – Смольный был женским институтом, закрытым для посторонних. Но народ звал это место «под сводами Смольного» за высокие готические арки и холод, что вечно стоял под каменными сводами бывшего монастырского склада у Смольной набережной. Там, где Нева встречалась с Фонтанкой, в подвале с толстыми стенами и решётчатыми окнами на уровне мостовой, располагалась городская мёртвая.

Соколов вошёл вслед за Титовым. Воздух ударил в лицо – смесь льда, карболки и того самого запаха, что не передать словами: сладковато-гнилостный, древний, запах перехода из жизни в ничто.

– Доктор Лейбов, – представил Титов мужчину в белом халате поверх сюртука. – Главный анатомист Петербурга. Еврей из Вильно. Умеет молчать. Ценное качество.

Доктор поклонился. Лицо – узкое, с глубокими морщинами у рта, глаза цвета потухшего угля. Руки – длинные, с тонкими пальцами, покрытыми мелкими шрамами от скальпелей.

– Тело коллежского регистратора Волкова, – кивнул он на стол посреди зала. – Привезли три часа назад. Городовые сказали – грабёж. Я склонен согласиться.

Соколов подошёл ближе.

Тело лежало на мраморной плите под тусклым светом керосиновой лампы на цепи. Молодой мужчина – лет двадцати восьми, лицо ещё не искажено трупным одутловением, но уже утратившее тепло. Сюртук сорван, жилет разорван. На виске – рана, из которой сочилась тёмная кровь.

– Видите? – указал Лейбов скальпелем. – Удар тяжёлым предметом. Черепная трещина. Смерть мгновенная.

Соколов не ответил. Он снял перчатки – свои, кожаные, из будущего – и осторожно коснулся шеи покойного.

Холод. Влажный, липкий холод мёртвой плоти.

Пальцы скользнули по коже. И там, под челюстью, под волосами – он нащупал их. Два полукруга синюшных пятен. Не размазанных, не расплывшихся. Чётких. Как от больших пальцев, прижатых к сонным артериям с обеих сторон одновременно.

– Это не от падения, – тихо сказал он.

– Что? – нахмурился Лейбов.

– Синяки. Парные. Расположены симметрично. Убийца стоял лицом к лицу с жертвой. Схватил за шею. Большими пальцами – сюда. Остальными – сзади, на затылке. Удушение. Быстрое. Профессиональное.

Доктор фыркнул.

– Галлюцинации, господин помощник. От холода или голода. Синяки – от борьбы с грабителями. Они повалили его, душили…

– Нет, – Соколов покачал головой. – При удушении руками жертва царапает руки нападающего. Ногти Волкова чистые. Ни царапин, ни кожи под ногтями. Он не сопротивлялся. Потому что знал убийцу. Доверял ему. Возможно, пил с ним за минуту до смерти.

Титов молча наблюдал.

– Покажите руки, – велел Соколов.

Лейбов, ворча, поднял кисти покойного. Пальцы были вытянуты, ладони обращены вверх – как положено для покойника. Но Соколов заметил то, что скрыто от невооружённого глаза: мизинец левой руки чуть отведён в сторону. Неестественно. Как будто в последний момент пытался что-то ухватить.

Он наклонился. Под ногтем – едва заметный блеск.

– Свет сюда.

Титов подвинул лампу. Соколов взял пинцет со стола доктора – инструмент был грубым, но годным – и осторожно поддел край ногтя.

Извлёк осколок.

Не больше игольного ушка. Прозрачный. Острый. Лёд.

– Что это? – удивился Лейбов.

– Лёд, – ответил Соколов. – Но не уличный. Уличный лёд – мутный, с пузырьками воздуха. Этот – чистый. Как из ледника. Из дома, где есть ледник для продуктов.

– В октябре? – усмехнулся доктор. – Лёд уже растаял везде, кроме погребов богачей.

– Именно, – тихо сказал Соколов. – Убийца живёт в доме с ледником. Или работает там.

Он поднял взгляд на Титова.

– Это не грабёж. Это убийство с признаками ритуала. Жертва – молодой чиновник среднего ранга. Убит методично. Без паники. Убийца не боялся быть замеченным – значит, имел право находиться на Невском в три часа ночи. Или… носил мундир.

Лейбов отступил на шаг.

– Вы с ума сошли! Обвинять жандарма в убийстве?!

– Я ничего не обвиняю, – спокойно ответил Соколов. – Я читаю тело. Оно говорит: убийца спокоен. Уверен. Знает, что его не тронут. А такие люди в 1887 году ходят в мундирах.

Внезапно дверь морга распахнулась.

На пороге стоял жандарм – высокий, в форменном сюртуке с позолоченными пуговицами, эполеты блестели в полумраке. Лицо – гладкое, без морщин, но с холодом в глазах, от которого мурашки побежали по спине.

– Следователь Титов, – произнёс он без приветствия. – Губернатор требует доклада. Дело Волкова закрыто. Грабёж. Распоряжение свыше.

– Мы ещё не закончили осмотр, – возразил Титов.

– Осмотр окончен. – Жандарм бросил взгляд на Соколова. – Кто этот господин?

– Мой помощник. Из Москвы.

– Москвичи не суют нос в петербургские дела. Особенно без документов. – Он шагнул ближе, и Соколов почувствовал запах дорогого табака и чего-то ещё – лавандовой воды. Как у той свечи из его последнего дела в будущем. – Дело закрыто. Тело – в общую могилу завтра. Вскрытие не проводилось и проводиться не будет. Таково распоряжение.

Он развернулся и вышел, оставив за собой тишину и запах лаванды.

Соколов медленно повернулся к Титову.

– Он пахнет лавандой.

– Что?

– Лавандовой водой. Дорогой. Импортной. Такую носят при дворе. Или в Третьем отделении.

Доктор Лейбов молча смотрел на осколок льда в пинцете. Потом поднял глаза на Соколова.

– Вы не из Москвы, – сказал он тихо. – Вы откуда-то ещё. Из места, где учат читать мёртвых как книги.

Соколов не ответил. Он смотрел на лицо Волкова – спокойное, почти умиротворённое. И вдруг заметил то, чего раньше не видел: на внутренней стороне запястья, под манжетой рубашки, едва заметная татуировка. Не чернильная – выжженная. Три точки и линия. Почерк масонов? Или что-то другое?

Он запомнил знак.

– Дело не закрыто, – сказал он Титову. – Оно только началось.