Вячеслав Гот – Следователь Империи. Труп на Невском (страница 4)

За окном морга, за решёткой, мелькнула тень в мундире. Кто-то наблюдал.

Соколов почувствовал холод не от мраморной плиты под ногами.

А от понимания: убийца знает, что появился тот, кто может его прочесть.

И он уже охотится не только за жертвами.

Он охотится за следователем.

Глава 4. Помощник следователя Соколов

Утро 24 октября началось с бумаг.

Кабинет Титова помещался в двухэтажном здании на Литейном – тесный, пропахший табаком, чернилами и плесенью. На стенах – портреты государя императора и градоначальника, на столе – груда дел, перевязанных потрёпанными лентами. В углу тикали напольные часы с кукушкой, отсчитывая время, которое здесь текло иначе: медленнее, тягучее, как смола.

– Садись, – бросил Титов, не отрываясь от листа. – Пока я пишу тебе назначение, расскажи: откуда ты знаешь про синяки от удушения? Доктор Лейбов тридцать лет режет трупы и не заметил того, что ты увидел за три минуты.

Соколов сел на жёсткий стул. За окном кричали воробьи.

– В Москве… у нас есть школа. Специальная. Для следователей. Изучаем трупные явления. Анатомию удушения. Механику насильственной смерти.

– Школа? – Титов поднял бровь. – В Москве нет такой школы. Я знаю всех преподавателей юридической академии. И всех практиков сыскной части. Тебя там нет.

Соколов промолчал. Ложь должна быть минимальной – это он знал с первых курсов криминалистики. Чем меньше выдумки, тем меньше дыр.

– Я учился за границей. В Лондоне. У доктора Беллока.

Имя выдумал на ходу. Но Титов кивнул – в Лондоне действительно существовала школа судебной медицины при Скотланд-Ярде.

– Беллок… слышал. Странный человек. Писал про отпечатки пальцев. Ерунда, конечно. Но умный.

Отпечатки пальцев, – мысленно отметил Соколов. В 1887 году их ещё не используют в России. Но в Англии уже экспериментируют. Годится для легенды.

Титов дописал бумагу, посыпал песком, дождался высыхания чернил.

– Вот. Назначение помощником следователя сыскной части Санкт-Петербурга. Подписал градоначальник – я подделал подпись. Привыкай: в нашей работе половина решений принимается до того, как бумаги подпишутся, а вторая половина – вопреки подписям.

Он протянул лист. Соколов взял. Бумага грубая, сероватая. Чернила – настоящие, с запахом дубильных веществ. Подпись – искусная подделка.

– Это не легально.

– Ничто здесь не легально, – усмехнулся Титов. – Система построена на том, чтобы правда не мешала порядку. А порядок – это когда дворянин убит, но виноват оказывается пьяный извозчик. Когда жандарм грабит купца, но дело списывают на бродяг. Когда цареубийца сидит в Петропавловской крепости, а настоящий заказчик пьёт шампанское в Английском клубе. – Он замолчал, глядя на Соколова. – Ты пришёл сюда не случайно. Я это чувствую. Но если ты хочешь остаться живым – учи правила.

– Какие правила?

– Первое: никогда не спорь с жандармами вслух. Второе: если находишь улику против человека в мундире – прячь её. Третье: правда должна быть полезной. Если она вредит государству – она ложь. И четвёртое… – Титов понизил голос. – Четвёртое правило только для нас. Тех, кто видит. Правда всё равно всплывёт. Рано или поздно. И тогда мы должны быть готовы её принять. Даже если она убьёт нас.

В дверь постучали.

Вошёл юноша лет шестнадцати – худой, в поношенной венгерке, с лицом, исчерченным шрамами от детской оспы. Глаза – живые, острые, как у дворовой собаки.

– Это Витька, – представил Титов. – Мой уши. Видит всё, слышит всё, запоминает всё. И не боится ничего. Кроме меня.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! – выпалил Витька, глядя на Соколова. – Слышал, новый помощник? Москвич? А чё без паспорта?

– Узнал? – спросил Титов.

– Весь Петербург знает. Городовые на углу Гостиного двора вчера вечером про «бродягу без документов» базарили. Один даже предлагал на Сенную свезти – в участок для бродяг. Но жандармский ротмистр велел молчать. Сказал: «Не ваше дело».

Соколов напрягся. Жандармский ротмистр. Тот самый, что приходил в морг? Он уже интересуется новым помощником следователя.

– Что ещё? – спросил Титов.

– Труп того самого… Волкова… его сегодня в общей могиле хоронить. Но не на Волковом. На Смоленском. И не с другими бедняками. Отдельно. С попом. Странно для грабежа, верно?

Соколов переглянулся с Титовым. Похороны с попом – для самоубийц и убитых при «особых обстоятельствах». Не для жертв грабежа.

– Кто заказал попа?

– Не знаю. Но деньги заплатил кто-то из канцелярии градоначальника. Через псаломщика.

Титов кивнул Витьке – мальчик выскользнул, как тень.

– Видишь? – сказал Титов. – Система уже закрывает дело. Но закрывает слишком тщательно. Это ошибка. Человек, который убивает безнаказанно, не заботится о похоронах жертвы. А тот, кто платит за попа – боится чего-то в этом теле. Или хочет что-то скрыть.

– Или хочет показать уважение, – тихо сказал Соколов. – Убийца уважал Волкова. Убил не из ненависти. Из долга. Или приказа.

Титов долго смотрел на него.

– Ты странный человек, Соколов. Говоришь как юрист, смотришь как палач, а думаешь… как никто из тех, кого я встречал. – Он встал, подошёл к шкафу, достал бутылку водки и два стакана. – Пей. Это не для удовольствия. Это для храбрости. Сегодня пойдём туда, куда не ходят следователи.

– Куда?

– К горничной Волкова. Она живёт на Васильевском. И она последняя, кто видел его живым.

Квартира горничной помещалась в доходном доме под аркой – две комнаты, разделённые перегородкой из мешковины. Воздух густой от запаха капусты, пота и ладана. На столе – икона в углу, перед ней тлеет лампадка.

Анна Петровна – женщина лет сорока, с лицом, высушенным годами службы, – сидела на табурете и теребила край фартука.

– Я ничего не знаю, барин, – твердила она. – Павел Семёнович вернулся поздно. Часа в два ночи. Пил чай. Лёг спать. Утром я ушла на рынок. А когда вернулась – его уже увезли.

Соколов молча осмотрел комнату. Кровать – убрана, но одеяло смято не так, как после сна. Слишком аккуратно. Как будто его поправили после того, как тело унесли.

Он подошёл к столу. На нём – чернильница, перо, тетрадь с расчётами. Рядом – пепельница с недокуренной папиросой.

– Он курил перед смертью? – спросил Соколов.

– Нет, барин. Павел Семёнович не курил. Говаривал: «Дым – для глупцов».

Соколов взял пепельницу. Папироса – дорогая, с золотым ободком. Не та, что курят чиновники средней руки.

– Кто-то был здесь после него. Или перед ним. Кто курил такие папиросы?

Анна Петровна замялась. Глаза метнулись к иконе.

– Не скажу. Меня предупредили…

– Кто предупредил?

– Высокий. В мундире. Вчера утром пришёл. Сказал: «Если расскажешь – в Сибирь уедешь. Без суда».

Титов побледнел.

– Как выглядел?

– Высокий. Худой. Глаза… как у мёртвого. Холодные. На виске – шрам. От брови к уху.

Соколов замер. Шрам от брови к уху. Тот самый человек из видения в подворотне. Из его последнего дела в 2026 году.

Он подошёл к окну. За стеклом – серый двор, бельё на верёвках, дети с палками. И вдалеке, у выхода из арки – фигура в тёмном пальто. Стоит. Смотрит на окно.

Соколов отступил в тень.

– Он там, – тихо сказал он Титову. – Следит.

Титов выглянул – фигуры уже не было.

– Ты уверен?