Вячеслав Гот – Скрипка Гварнери, которой нет (страница 7)

– Да. Леонид был похож на него. Те же руки. Та же одержимость. – Челлини посмотрел на снимок, лежащий у него на коленях. – Этой скрипки никогда не было. Но я слышал её однажды. Сто лет назад. Это невозможно, но это был тот же голос.

– Сто лет? – Толин невольно пересчитал. – Но вам…

– Мне девяносто семь, молодой человек. В двадцать шестом году мне было два года. Я не помню цветов и лиц. Но я помню звук. – Его пальцы, скрюченные артритом, сжались в кулаки. – Она звучала в мастерской моего отца. Кто-то принёс её для ремонта. Мой отец открыл футляр, провёл смычком по струнам один раз, закрыл футляр и вернул инструмент владельцу. Он сказал: «Это не скрипка. Это ловушка. Уносите её и никогда не возвращайтесь».

– Что он имел в виду?

Челлини долго молчал. Толин уже подумал, что старик забыл о его присутствии, но тот заговорил – тихо, словно боялся, что стены услышат.

– Вы знаете, что такое скрипка, Толин? Это дерево и струны. Дерево дышит, струны вибрируют. Хороший мастер умеет заставить их звучать в унисон. Гварнери был гением. Он вкладывал в инструменты не просто душу – он вкладывал дьявола. Его скрипки не звучат – они поют голосами тех, кто на них играл.

– Это легенды.

– Это не легенды. – Челлини поднял на него выцветшие глаза. – Я держал в руках шестнадцать Гварнери. Каждая имеет свой характер. Одна – нежная, как женщина. Другая – злая, как раненый зверь. Третья – плачет, когда её трогаешь. Но та, что на снимке… – он снова посмотрел на распечатку, – это не Гварнери.

– А кто?

– Я не знаю. Никто не знает. Она появляется раз в тридцать-сорок лет. Всегда в руках гения. Всегда умирает музыкант. И всегда инструмент исчезает.

– Семь случаев, – сказал Толин, вспомнив фотографии Сомова.

– Семь, о которых вы знаете. – Челлини покачал головой. – На самом деле больше. Мой отец знал о двенадцати. Его отец – о двадцати. Эта скрипка старая, Толин. Очень старая. И она не из Кремоны.

– А откуда?

– Из Венеции. – Старик произнёс это слово так, будто оно было проклятием. – 1737 год. Гварнери дель Джезу умирал. Он был болен, безумен, одержим. Говорят, в последние месяцы он работал над инструментом, который должен был стать его шедевром. Но когда он закончил, он не отдал его заказчику. Он спрятал его. Или уничтожил. Или…

– Или?

– Или скрипка спряталась сама. – Челлини усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Вы смотрели на этот снимок. Что вы видите?

– Скрипку.

– Какого цвета?

– Чёрного.

– А должна быть красной. Гварнери использовал лак на основе сандарака и киновари. Красный, с золотым отливом. А здесь – чёрный. Потому что этот инструмент не отражает свет. Он его поглощает. Мой отец говорил, что это не лак. Это что-то другое. Что-то, что делает дерево… живым.

Толин почувствовал, как холодок пробежал по спине.

– Живым?

– Вы когда-нибудь видели, как умирает музыкант, Толин? – Челлини не ждал ответа. – Я видел. В 1943 году. В Венеции. Молодой скрипач, русский эмигрант, дед Градова, играл на этой скрипке в маленьком театре. Я был мальчишкой, но отец взял меня с собой – он должен был обслуживать инструмент после концерта. Мы сидели в зале. Он играл Баха. Чакона. Вы знаете эту вещь?

– Нет.

– Она длится четырнадцать минут. Четырнадцать минут чистого страдания, переложенного на ноты. Он играл её так, что у меня текли слёзы. А потом, на последней ноте, он упал. Прямо на сцене. Скрипка упала рядом. Я хотел подбежать, но отец схватил меня за руку и не пустил. Он сказал: «Не трогай. Она ещё не закончила».

– Что он имел в виду?

– А то, что скрипка продолжала звучать. Без смычка, без рук, без музыканта. Она лежала на полу и играла сама. Последние четыре такта. До того момента, как приехала полиция, она играла. – Челлини замолчал. – Вы мне не верите.

– Я следователь, – осторожно сказал Толин. – Я верю фактам.

– Факт: скрипка играла без музыканта. Факт: скрипка исчезла из запертой комнаты. Факт: её нет ни в одном каталоге, но её видели десятки людей на протяжении трёхсот лет. – Челлини протянул руку и взял с верстака какой-то инструмент – не скрипку, а скорее странный металлический предмет с длинной иглой. – Хотите проверить?

– Как?

– Я могу показать вам то, что остаётся после неё. После каждой смерти.

Он встал – медленно, опираясь на трость, – и подошёл к стене, где на отдельной полке стояла небольшая шкатулка из тёмного дерева. Открыл её. Внутри лежали предметы: обрывок струны, кусочек лака, несколько фотографий и что-то, завернутое в чёрный бархат.

Челлини развернул бархат. Там лежал смычок.

Он был старым – волос выцвел до серого, колодка потрескалась, трость покрылась патиной. Но Толин сразу понял, что это не обычный смычок. От него исходило ощущение – трудно объяснимое, почти физическое – как от предмета, который видел слишком много.

– Это смычок того музыканта, – сказал Челлини. – Венеция, 1943. Его нашли в футляре через неделю после смерти. Скрипки не было. А смычок остался. – Он протянул его Толину. – Возьмите.

Толин не хотел брать. Его рука сама потянулась, но где-то в глубине сознания сработал сигнал тревоги. Он подавил его и взял смычок.

И сразу же пожалел об этом.

Смычок был холодным. Не прохладным – холодным, как лёд, который только что достали из морозилки. Холод прошёл сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости, ударил в позвоночник, и Толин на мгновение увидел – нет, не увидел, почувствовал – тёмный зал, сцену, человека, падающего под звуки скрипки, и музыку, которая не прекращается, когда сердце останавливается.

Он выронил смычок. Тот упал на пол с глухим стуком.

– Что это было? – выдохнул Толин.

– Память, – сказал Челлини. – Дерево помнит. Это первое, чему учат скрипичные мастера. Если вы хотите сделать хороший инструмент, вы должны знать, какое дерево взять, где оно росло, как его рубили, кто его трогал. Дерево помнит всё. А этот смычок помнит смерть. – Он наклонился, поднял смычок и завернул обратно в бархат. – Теперь вы понимаете, почему я не удивился, когда вы пришли?

– Не удивились?

– Я ждал вас. – Челлини вернулся в кресло. – Три дня назад, когда умер Градов, я понял, что кто-то придёт. Всегда приходят. Сначала полиция. Потом коллекционеры. Потом те, кто хочет её уничтожить. И те, кто хочет ей обладать. Вопрос только в том, кто вы.

– Я хочу найти убийцу.

– Убийцы нет, Толин. Есть инструмент. И он убивает не потому, что злой. Он убивает потому, что он… полный. Слишком полный. Когда гений играет на нём, скрипка забирает у музыканта всё – не только мастерство, но и жизнь. Она питается его душой. И когда он пустеет, она ищет нового.

– Это безумие, – сказал Толин, хотя понимал, что голос его звучит неубедительно. Он только что держал в руках смычок, который показывал ему чужую смерть. И отрицать это было так же глупо, как отрицать, что снег – белый.

– Да, – кивнул Челлини. – Это безумие. Но это правда. Вы спрашивали меня, что это за скрипка. Я отвечу: это вещь, которой не должно существовать. Но она существует. И она уже выбрала нового владельца.

– Кого?

Челлини посмотрел на Толина долгим, тяжёлым взглядом.

– Вы видели её. Вы слышали её запись. Вы держали предмет, который был рядом с ней. – Он вздохнул. – Вы думаете, это совпадение? Она чувствует тех, кто способен её принять. Не обязательно музыкантов. Тех, кто способен выдержать её правду.

– Я не музыкант.

– Вы следователь. Вы ищете правду. А она – правда. Самая страшная правда, которая есть в этом мире. – Челлини закрыл глаза. – Уходите, Толин. Уходите и забудьте эту скрипку. Скажите начальству, что эксперт не смог идентифицировать инструмент. Закройте дело. Если вы продолжите копать, вы найдёте её. И тогда она найдёт вас.

– Я не могу закрыть дело. Человек мёртв.

– Люди умирают каждый день.

– Этот умер с улыбкой на лице. И я хочу знать почему.

Челлини открыл глаза. В них была усталость, которая не лечится сном.

– Потому что перед смертью он услышал музыку, которую не слышал никто из живущих. Музыку, ради которой стоит умереть. – Он помолчал. – Вы хотите узнать, как это – слышать её? Возьмите флешку, которая лежит у вас в кармане, и послушайте. Не отрывок. Полностью. И тогда вы поймёте, почему Градов не защищался, не звал на помощь, не пытался бежать.

– Откуда вы знаете про флешку?

– Я знаю про всё, что связано с этой скрипкой. Я ждал её возвращения тридцать лет. С тех пор, как последний музыкант умер в Праге в девяносто четвёртом. – Он усмехнулся. – Вы думаете, я сижу здесь, делаю скрипки и пью чай? Нет. Я жду. Каждый день. Каждую ночь. Я жду, когда она появится снова, чтобы увидеть её своими глазами. Чтобы понять. Чтобы, может быть, остановить.

– И как? Остановили?

Челлини покачал головой.

– Она всегда быстрее. Она уже здесь. И она уже сделала свой выбор. – Он посмотрел на окно, за которым медленно темнело. – Вам пора, Толин. Скоро стемнеет, а дороги здесь плохие.

Толин встал. Ноги были ватными, голова – тяжёлой. Разговор с Челлини вытянул из него больше сил, чем три ночи без сна.

– Я вернусь, – сказал он.

– Знаю. – Старик не смотрел на него. – Но в следующий раз вы придёте не с вопросами. Вы придёте с ней.