Вячеслав Гот – Последняя магнолия (страница 7)

— Не знаю. — Эвелин смотрела на него, и в её глазах горело пламя — то самое, южное, которое сжигает дотла. — Но я узнаю.

Она развернулась и пошла прочь — по дорожке из белых магнолий, через всю прихожую, не оглядываясь.

И только когда она скрылась за дверью своей комнаты, Синклер позволил себе закрыть глаза и выдохнуть.

— Прости меня, Лилиан, — прошептал он в пустоту. — Я опять всё испортил.

Цветы у его ног уже начинали увядать.

Глава 6. Как умирают старые деньги

Эвелин заперлась в спальне до вечера.

Она не ела. Не пила. Сидела на полу у кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене — туда, где обои расходились по шву, открывая старую штукатурку. Дом вздыхал вокруг неё, и каждый вздох казался насмешкой.

«Твой отец убил твою мать».

Она не верила.

Она не могла поверить.

Но в глубине души, в том темном, сыром месте, которое она прятала ото всех с самого детства, что-то щелкнуло. Встало на место. Как кость, которую наконец вправили после долгих лет вывиха.

Воспоминания лезли наружу — грязными, рваными кусками.

Ей десять лет. Она спускается на кухню за водой посреди ночи и слышит крик. Не мамин — нет, мама никогда не кричала. Мама молчала. Это отец кричал, и в его крике было что-то животное, торжествующее.

Она стоит на лестнице, босиком, в ночной рубашке, и смотрит, как отец вытирает руки о полотенце. Красное полотенце. Белое раньше. Он поднимает голову, видит её — и улыбается.

«Ничего страшного, Эвелин. Мама просто упала».

На следующий день мать не выходит к завтраку. И на следующий. А через неделю её находят в болоте.

Эвелин зажмурилась, с силой надавила пальцами на веки, пока не увидела искры.

— Хватит, — сказала она вслух. — Хватит.

Она поднялась.

Ноги затекли, голова кружилась. Она оперлась о стену, сделала глубокий вдох и вышла в коридор.

Внизу её ждал Сайлас.

Старик стоял у подножия лестницы, как часовой, сгорбленный, но непоколебимый. Увидев Эвелин, он выпрямился и сказал тихо:

— Мистер Синклер уехал, мисс. Сказал, что вернется к ночи. Оставил вам это.

Он протянул ей ключ.

Старый, тяжелый, из черненого металла, с гербом Блэквудов на головке. Эвелин узнала его.

— Это от сейфа в кабинете отца, — сказала она.

— Да, мисс. Мистер Синклер сказал, что там лежат документы. И что вы должны прочитать их. Без него.

— Почему?

— Он сказал, что вы не поверите ему на слово. А бумагам — поверите. — Сайлас помолчал. — И еще он сказал, мисс… — старик замялся, — что боится не врагов, а того, что вы возненавидите его за правду.

Эвелин сжала ключ так, что железо впилось в ладонь.

— Слишком поздно, Сайлас, — сказала она. — Я уже ненавижу.

Но в груди, где-то глубоко, шевельнулось что-то другое. То, чему она запрещала появляться на свет.

Она развернулась и пошла в кабинет отца.

Сейф щелкнул, открываясь, с тихим, почти мурлыкающим звуком.

Эвелин ожидала увидеть деньги, драгоценности, может быть, семейные реликвии. Вместо этого внутри лежали стопки писем, перевязанных черными лентами. Три папки с именами на корешках. И одна фотография.

Она взяла фотографию первой.

Черно-белая, с рваными краями. На ней были три человека: отец — молодой, без морщин, с живыми еще глазами; мать — красивая, но с той пугающей пустотой во взгляде, которую Эвелин помнила с детства; и третий.

Мальчик. Лет семнадцати-восемнадцати, в рабочей одежде, с непокорными черными волосами и дерзкой улыбкой.

Эвелин узнала бы эту улыбку где угодно.

Синклер.

Она перевернула фотографию. На обороте было написано каллиграфическим почерком матери:

«Илай, Лилиан и Эдмунд. Лето 1902. До того, как всё сломалось».

До того, как всё сломалось.

Эвелин положила фото на стол и открыла первую папку.

Письма были от матери.

Сотни писем, адресованных одному человеку — «И.» Без имени, только инициал. Эвелин раскрыла первое, наугад, и строчки заплясали перед глазами.

«Он узнал, И. Я не знаю, кто ему сказал, но он все знает. Сегодня он ударил меня впервые за три месяца. Сказал, что, если я посмею увидеть тебя еще раз, он убьет нас обоих. Но я не боюсь смерти. Я боюсь забыть, как ты пахнешь — табаком, виски и теми белыми цветами, что ты всегда приносил. Гардении, И. Мои любимые. Я посажу их у твоего окна, когда мы убежим. Когда мы наконец убежим».

Эвелин читала, и каждая буква врезалась в сердце, как нож.

Мать любила.

Мать не была холодной статуей, которую рисовали на портретах. Она была живой. Она хотела сбежать. Она мечтала.

И отец убил её за это.

Эвелин открыла вторую папку.

Здесь лежали уже не письма — документы. Медицинские заключения, полицейские протоколы, показания слуг. Все датированы 1905 годом — годом смерти Лилиан Блэквуд.

Свидетельство коронера:

«Смерть наступила в результате утопления. Тело обнаружено в болотистой местности в двух милях от поместья Блэквуд-Холл. Признаков насильственной смерти не обнаружено».

Но внизу, мелким, почти нечитаемым почерком, кто-то приписал:

«Множественные гематомы на руках и корпусе, не совместимые с падением в воду. Смерть не была несчастным случаем. Протокол закрыт по личному распоряжению Эдмунда Блэквуда».

Третья папка — самая тонкая. В ней лежал один-единственный листок. Завещание. Но не отца.

Матери.

Эвелин развернула бумагу, и у неё перехватило дыхание.

«Я, Лилиан Мэри Блэквуд, будучи в здравом уме и твердой памяти, завещаю все личные средства, драгоценности и права на поместье Блэквуд-Холл (совместно с Эдмундом Блэквудом) моей дочери, Эвелин Блэквуд. В случае моей преждевременной смерти прошу рассмотреть Эдмунда Блэквуда как главного подозреваемого. Он поклялся убить меня. Верьте его клятвам».

Дата — за три дня до смерти.

Три дня.

Мать знала, что её убьют. И она оставила дочери ключ к правде.