Вячеслав Гот – Последняя магнолия (страница 6)

Она нашла его в библиотеке.

Библиотека Блэквуд-Холла была гордостью семьи — три этажа книг, многие из которых никто не открывал десятилетиями. Высокие окна выходили на болота, и сейчас утренний свет, пробиваясь сквозь мутные стекла, падал на пыльные корешки и старые кожаные кресла.

Синклер сидел в кресле у камина, хотя в камине не было огня. В руке — стакан с янтарной жидкостью. Виски. В десять утра.

— Вы пьете, — сказала Эвелин с порога.

— Закусываю совестью, — ответил он, не глядя на неё.

Она вошла. Села в кресло напротив. Не сводила с него глаз.

— Кем вы были моей матери?

Синклер допил виски одним глотком. Поставил стакан на подлокотник.

— Тем, кого она должна была ненавидеть, — сказал он тихо. — И тем, кого она… не смогла.

Эвелин сжала подлокотники кресла. Ногти впились в потрескавшуюся кожу.

— Вы были её любовником.

Не вопрос. Утверждение.

Синклер наконец повернул к ней лицо. Под глазами — фиолетовые круги, щетина, взгляд тяжелый и пустой одновременно.

— Я был мальчишкой, — сказал он. — Мне было девятнадцать. Ей — тридцать три. Я работал на вашего отца — конюхом, садовником, делал всё, что он прикажет. Я не знал, кто она такая, когда мы встретились в первый раз. Я просто увидел женщину с гардениями в волосах. И пропал.

Эвелин почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Она изменила отцу с вами.

— Она была несчастна. — Синклер сказал это без капли оправдания в голосе. Просто констатировал факт. — Ваш отец был жестоким человеком, мисс Блэквуд. Он бил её. Публично унижал. Запер в этом доме, как птицу в клетке. А я… я был молод и глуп. Я думал, что смогу её спасти.

— Не смогли.

— Не смог.

Он замолчал. Эвелин смотрела на него, и в груди смешалось всё — гнев, боль, отвращение и какое-то чудовищное, непрошенное сочувствие.

— Когда она умерла, — спросила она, — вы были здесь?

— Нет. Меня уволили за две недели до этого. Ваш отец узнал.

— Узнал? — Эвелин вскочила. — Он знал? И вы… вы просто уехали?

Синклер тоже поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга — два человека, которых разделяла пропасть из лжи, крови и одной мёртвой женщины.

— Я уехал, потому что он сказал, что убьёт её, если я останусь, — выдохнул Синклер. — Я думал, что спасаю её. Думал, что, если исчезну, она будет в безопасности. — Голос его сорвался. — Я был идиотом.

— Да, — прошептала Эвелин. — Вы были идиотом.

Она стояла так близко, что могла слышать его дыхание — прерывистое, тяжелое. Он не отводил глаз. В них была боль — настоящая, живая, такая острая, что Эвелин на мгновение стало жаль его.

А потом она вспомнила, чья она дочь.

И жалеть перестала.

Дверь в библиотеку распахнулась с грохотом.

На пороге стоял Сайлас — бледный, с трясущимися губами, с глазами, полными ужаса.

— Мисс Эвелин, — выдохнул он. — Там… на пороге…

— Что, Сайлас?

— Магнолии. Белые магнолии. Целая охапка. И… — старик сглотнул, — записка.

Эвелин выбежала в прихожую первой, Синклер — за ней, в два прыжка обогнав.

На мраморном полу у парадной двери лежали цветы. Десятки магнолий, свежих, только что сорванных, с каплями воды на лепестках. Они были разбросаны в странном порядке — не букетом, а дорожкой, ведущей куда-то вглубь дома.

К лестнице.

К портретам.

К темному пятну на стене там, где раньше висела Лилиан.

Записка лежала поверх цветов. Маленький конверт из грубой бумаги, без подписи. Эвелин наклонилась, но Синклер схватил её за руку.

— Не трогайте, — сказал он резко. — Может быть яд.

— Откуда вы знаете?

— Оттуда же, откуда знаю всё остальное. — Он достал платок, взял конверт, вскрыл. Вытащил листок.

На нем было всего несколько слов, написанных дрожащим, но уверенным почерком.

«Спроси у Синклера, кто убил Лилиан. Он знает правду. Он всегда знал».

Эвелин вырвала записку из его рук. Прочитала. Перечитала. Подняла глаза.

Синклер стоял неподвижно. Лицо его было белым, как лепестки магнолий у его ног.

— Вы знаете, — сказала Эвелин тихо, почти спокойно. — Всё это время вы знали, кто убил мою мать.

— Эвелин…

— Не смейте называть меня по имени. — Она шагнула к нему, и в её голосе не осталось ничего, кроме льда. — Кто?

— Это не так просто…

— КТО?

Тишина.

Синклер смотрел на неё. Долго. Больно. Так, будто прощался.

— Эдмунд, — сказал он наконец. — Ваш отец.

Мир рухнул.

Не с грохотом, не с треском — а тихо, почти ласково, как падают лепестки магнолий на могильную плиту.

Эвелин покачнулась.

Синклер протянул руку, чтобы поддержать её, но она отшатнулась, как от змеи.

— Не прикасайтесь ко мне, — прошептала она. — Никогда. Вы слышите? Никогда.

— Эвелин, я хотел сказать вам с самого начала…

— Вы хотели сказать? — Она засмеялась — жутко, надрывно, так, что Сайлас у двери перекрестился. — Три дня вы жили в моем доме, спали под одной крышей со мной, смотрели мне в глаза и молчали. А теперь говорите, что хотели сказать?

— Я боялся, что вы не поверите.

— Я и сейчас не верю. — Она подняла записку. — Это мог написать кто угодно. Вы сами. Ваши враги. Люди, которые хотят поссорить нас.

— Зачем мне ссориться с вами? — спросил он тихо.