Вячеслав Гот – Последняя магнолия (страница 8)

Эвелин сидела на полу кабинета, посреди разбросанных писем, и плакала. Тихо. Беззвучно. Слезы текли по щекам, падали на бумагу, размывая чернила, которых время уже не пощадило.

— Мама, — прошептала она. — Прости меня. Прости, что я не приехала раньше.

Она не слышала, как открылась дверь.

Не слышала шагов.

Только почувствовала — тепло, чужое, но почему-то не пугающее. И запах — не гардений на этот раз, а виски, табака и под дождем.

Синклер опустился на колени рядом с ней.

Не касаясь. Не заговаривая. Просто был рядом.

— Прочитали? — спросил он наконец.

— Да.

— Верите теперь?

Эвелин подняла на него заплаканные глаза. Он выглядел усталым, постаревшим на десять лет, с такой болью в лице, которую невозможно сыграть.

— Зачем вы вернулись? — спросила она.

— Потому что вы здесь. — Он говорил просто, без надрыва. — И потому что клятву, которую я дал себе, нельзя нарушить дважды.

— Вы могли бы сказать мне всё сразу.

— Вы бы не остались. — Он чуть склонил голову. — Вы бы уехали, увозя правду с собой, как чемодан. Но правда, Эвелин, не помещается в чемодан. Она тяжелая. И она любит возвращаться.

Эвелин помолчала.

— Я не знаю, могу ли я вам верить, — сказала она наконец. — Но я знаю, что мама вам верила. А она была умнее меня.

Она протянула ему письмо — то самое, с гардениями и обещаниями сбежать.

Синклер взял бумагу. Прочитал. И Эвелин увидела, как его руки дрожат.

Так дрожат только у тех, кто потерял всё.

— Я должен был спасти её, — сказал он глухо. — Я клялся себе каждую ночь. Семнадцать лет. Я искал доказательства. Ждал, когда ваш отец умрет, чтобы вернуться. Чтобы найти вас. Чтобы сказать правду.

— И что теперь?

Синклер поднял на неё глаза. В них не было лжи. Не было расчета. Только усталость и что-то, на что Эвелин боялась смотреть.

— А теперь, — сказал он, — вы решаете, что делать с этой правдой.

Тишина.

Где-то в доме скрипнула половица.

Эвелин вдруг поняла одну вещь, которая перевернула всё.

— Это не вы приносили магнолии, — сказала она. — Это не вы писали записку.

— Нет.

— Тогда кто?

Синклер медленно поднялся, помог встать ей. Его рука задержалась на её талии на секунду дольше, чем нужно было для простой помощи.

— Я думаю, — сказал он, глядя куда-то в темный угол кабинета, — что ваша мать была не единственной жертвой. И что убийца всё еще здесь. В этом доме. Или рядом с ним.

Эвелин посмотрела туда же, куда смотрел он.

— Как умирают старые деньги, мистер Синклер? — спросила она тихо.

— Медленно, — ответил он. — И очень больно.

За окном упала магнолия.

И кому-то показалось, что это был не цветок — а тяжелый, мокрый камень на могильной плите.

Глава 7. Шёпот слуг в полночный час

Эвелин не спала третью ночь подряд.

Она сидела у окна в своей комнате, закутавшись в старый плед, который нашла в шкафу матери. Плед пах нафталином и гардениями — мать, должно быть, хранила его в той же шкатулке, что и духи. Эвелин прижимала ткань к лицу и дышала, чувствуя, как запах прошлого проникает в неё, как яд, от которого нет противоядия.

Внизу хлопнула дверь.

Сайлас ушел спать час назад. Синклер заперся в кабинете с отцовскими бумагами и не выходил. Мириам гремела на кухне — последняя перед сном уборка.

Дом затихал.

Но не совсем.

Эвелин слышала это уже несколько дней: шепот. Тонкий, едва уловимый, похожий на шорох сухих листьев по камню. Он доносился отовсюду — из стен, из пола, из темных углов, куда не добивал свет луны. Как будто дом разговаривал сам с собой. Или сквозь него говорили те, кто уже ушел.

Она хотела бы думать, что это просто старые трубы и скрипучее дерево.

Но на Юге слишком хорошо знают: мертвые не всегда молчат.

Она спустилась на кухню около полуночи.

Не за едой — за ответами.

Мириам сидела за большим деревянным столом, подперев щеку рукой, и смотрела в одну точку на стене. Перед ней стояла кружка с каким-то травяным отваром — пар давно не шел.

— Вы не спите, мисс, — сказала кухарка, не поворачивая головы. — Это нехорошо.

— Вы тоже, Мириам.

— Я никогда не сплю в этот час. — Женщина наконец посмотрела на Эвелин. В её глазах блестело что-то влажное, но она не плакала. Слишком старая для слез, слишком битая жизнью. — В полночь, мисс, дом говорит правду. А я должна её слышать.

Эвелин села напротив.

— Мириам, — сказала она тихо, — вы работали у Блэквудов тридцать лет. Вы видели всё. Пожалуйста… расскажите мне о моей матери.

Кухарка молчала долго. Так долго, что Эвелин уже решила — не ответит.

Потом Мириам встала, подошла к плите, налила в две кружки свежего чая — будто ждала этого разговора всю жизнь — и села обратно.

— Ваша мать, мисс Эвелин, была самой красивой женщиной, которую я видела. И самой несчастной.

— Я знаю, что отец бил её.

— Била? — Мириам горько усмехнулась. — Это не то слово, мисс. Ваш отец… он не бил. Он ломал. Каждый день. Каждую ночь. Он говорил ей, что она ничтожество, что без него она никто, что никто не поверит ни одному её слову. — Женщина сжала кружку так, что костяшки побелели. — К семнадцатому году брака от Лилиан осталась только тень. Она перестала смеяться. Перестала выходить в сад. Она сидела в своей комнате и смотрела в стену часами.

— Почему никто не помог ей? — голос Эвелин дрожал.

— Кто, мисс? Полиция? Шериф обедал с вашим отцом каждое воскресенье. Соседи? Они боялись потерять контракты с Блэквудами. Церковь? Священник сказал ей, что жена должна подчиняться мужу, как церковь подчиняется Христу. — Мириам покачала головой. — На Юге, мисс, деньги говорят громче правды. А у Блэквудов их было много.

Эвелин почувствовала, как внутри закипает что-то темное, древнее — гнев, который передается по женской линии, как фамильное проклятие.

— А мистер Синклер? — спросила она. — Он пытался помочь?

Мириам подняла глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на одобрение.