Вячеслав Гот – Последняя магнолия (страница 4)

Эвелин вышла на заднюю веранду, где когда-то мать пила чай с азалиями в горшках. Азалии давно засохли. Горшки разбились. Вместо них по углам веранды висела паутина, и чья-то забытая шляпа лежала на перилах — истлевшая, когда-то белая, а теперь серая, как пепел.

— Вам не спалось, — раздался голос сбоку.

Синклер сидел в кресле-качалке, которое она не заметила. В одной руке — чашка кофе, в другой — сигара. Дым тянулся вверх и таял в утреннем свете.

— А вам? — спросила она, не оборачиваясь.

— Я вообще не сплю. — Он сказал это так буднично, будто речь шла о погоде. — Привычка с войны.

— Вы воевали?

— Достаточно, чтобы понять: люди убивают не ради чести или родины. Они убивают, потому что боятся.

Синклер поднялся и подошел к ней. Сегодня он был в белой рубашке с закатанными рукавами — впервые она видела его предплечья. Сильные. Загорелые. На левом — татуировка, старая, выцветшая, но она успела разглядеть: магнолия.

Такая же, как на гербе Блэквудов.

— Почему у вас магнолия? — спросила она прямо.

Синклер посмотрел на свою руку, будто забыл о татуировке. Потом усмехнулся — той же холодной, невеселой усмешкой.

— Потому что ваш отец был не единственным, кто имел право на этот цветок.

Он не пояснил. И Эвелин вдруг поняла, что он никогда ничего не объясняет просто так. Каждая его фраза — кусочек пазла, который она должна собрать сама.

— Вы сказали прошлой ночью, — она повернулась к нему лицом, — что моя мать была убита.

— Я сказал, что возможно.

— Вы в это верите?

Синклер смотрел на неё долго. В упор. Глаза у него были странные — серые, но сейчас, в утреннем свете, они казались почти прозрачными, как вода в болотном омуте.

— Я верю, — сказал он наконец, — что Лилиан Блэквуд не умела плавать. И что в ночь её смерти никто не слышал криков. Болото засасывает тихо, мисс Эвелин. Но если женщина борется — её слышно за милю.

— Мы жили в миле от болота.

— Именно.

Эвелин почувствовала, как по спине побежали мурашки, несмотря на жару.

— Зачем вы здесь? — спросила она тихо. — На самом деле. Не про управление и не про душеприказство.

— Вы задаете слишком много вопросов для того, кто только что вернулся, — сказал Синклер.

— А вы слишком много не отвечаете для того, кто считает себя душеприказчиком.

Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Теперь они стояли так близко, что Эвелин чувствовала запах его кожи — табак, кофе и что-то острое, почти опасное.

— Я здесь потому, — сказал он, наклоняясь к её уху, — что ваш отец попросил меня защитить вас. И я дал слово.

Его дыхание обожгло шею. Эвелин не отшатнулась. Не сдвинулась с места вообще — только сердце забилось где-то в горле, тяжело и больно.

— Защитить от кого? — выдохнула она.

— От того, кто убивает их.

— Их?

Синклер выпрямился. В его глазах мелькнуло что-то — усталость, или сожаление, или что-то третье, чего она не умела читать.

— Вы не были на похоронах отца, мисс Блэквуд. Так что вы не знаете, что его тело нашли не в постели. Его нашли в болоте. С магнолией во рту.

Земля ушла из-под ног.

Эвелин схватилась за перила веранды, но Синклер уже держал её за локоть — твердо, не грубо. Его пальцы обжигали даже через тонкую ткань платья.

— Простите, — сказал он тихо. — Я должен был сказать иначе.

— Нет. — Она помотала головой. — Нет, вы не должны были этого говорить вообще. Вы… вы лжете.

— Я никогда не лгу, мисс Блэквуд. Это слишком хлопотно.

Он отпустил её локоть, но не отошел. Смотрел, как она пытается взять себя в руки, как её дыхание сбивается, как на глаза наворачиваются слезы, но она не позволяет им упасть.

— Кто это сделал? — спросила Эвелин охрипшим голосом.

— Я не знаю. Но я узнаю.

— Почему вы так уверены?

Синклер сунул руки в карманы брюк и, чуть склонив голову, посмотрел на неё снизу вверх — странно, почти по-мальчишески, совсем не вязалось с его обычной холодной надменностью.

— Потому что я уже потерял одного человека, которого должен был защитить. — Голос его сел. — Я не потеряю второго.

Повисла тишина. Тягучая, как болотная смола.

Где-то далеко, в саду, упал цветок магнолии — тяжелый, влажный, глухой удар о землю.

Эвелин смотрела на Синклера и понимала: она не доверяет ему. Совсем. Но при этом — при этом ей хочется верить. Так сильно, что зубы сводит.

А это самое опасное чувство на Юге.

Верить тому, кто говорит правду, которую ты не хочешь слышать.

Глава 4. Тот, кого она поклялась ненавидеть

Синклер уехал в город через час после их разговора на веранде.

Эвелин смотрела, как его черный экипаж исчезает за магнолиевой аллеей, и чувствовала странное облегчение — смешанное с чем-то, на что она отказывалась давать имя.

Облегчение.

Только облегчение.

Она прождала до полудня, потом до вечера. К ночи Синклер не вернулся.

Эвелин сказала себе, что ей всё равно.

Тот, кого она поклялась ненавидеть, вернулся на рассвете — с запахом виски, чужой крови и тайн на дорогом костюме.

Эвелин услышала его шаги в коридоре в пять утра.

Она не спала — опять — и лежала с открытыми глазами, слушая, как дом стонет. Когда дверь её комнаты скрипнула, она не удивилась. Даже не вздрогнула.

— Вы не умеете стучать, мистер Синклер? — спросила она в темноту.

— Я не умею ждать.

Он вошел без приглашения. Полосы лунного света падали на его лицо — уставшее, жесткое, с темными кругами под глазами. Рубашка расстегнута на три пуговицы, на вороте — пятно. Темное.

— Это кровь? — Эвелин села на кровати, натягивая одеяло до подбородка. — Вы ранены?

— Не моя. — Синклер подошел к окну, отодвинул штору. Луна залила комнату. — Я был в городе. Навел справки.

— О чем?

Он обернулся.