Вячеслав Гот – Последняя магнолия (страница 2)

— Вы так и будете стоять в дверях? — раздался голос за спиной.

Эвелин вздрогнула, но не обернулась.

Синклер вошел следом — бесшумно, как привидение, хотя его тяжелые ботинки должны были грохотать по мрамору. Она почувствовала его присутствие спиной: холод, идущий от него в этой душной прихожей, и едва уловимый запах виски и табака.

— Я думала, вы остались на улице, — сказала она, не оборачиваясь.

— А я думал, вы спросите меня, почему я здесь. — Он подошел ближе. Теперь его голос звучал почти у самого её плеча. — Но вы не спрашиваете.

Эвелин наконец повернулась.

Они стояли слишком близко. Она видела каждую морщинку у его глаз — странно, потому что он казался не старше тридцати пяти, но эти морщины говорили о бессоннице или о привычке щуриться на южное солнце. Видела шрам на левой скуле — тонкий, почти незаметный, но, когда свет из окна падал под определенным углом, он становился белым, как шрам от ножа.

— Хорошо, — сказала она, запрокинув голову, чтобы смотреть ему в глаза. Челюсть ныла от напряжения. — Зачем вы здесь, мистер Синклер?

Он выдержал паузу. Длинную. Неприлично долгую.

Потом достал из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги и протянул ей.

— Ваш отец нанял меня за месяц до смерти. В качестве управляющего. И душеприказчика.

— Душеприказчика? — Эвелин взяла бумагу, не сводя с него глаз. — У отца был адвокат в городе. Я говорила с ним по телефону.

— С Джексоном? — Синклер криво усмехнулся. — Мистер Джексон умер за две недели до вашего отца. Инфаркт. Ваш отец не успел найти замену.

Эвелин развернула бумагу.

Письмо было написано от руки — она узнала резкий, угловатый почерк отца, хотя давно не видела его. Бумага пахла табаком и чем-то горьким.

«Настоящим я, Эдмунд Блэквуд, назначаю Илая Синклера управляющим моим имением Блэквуд-Холл и душеприказчиком моей воли до тех пор, пока моя дочь Эвелин Блэквуд не вступит в права наследования. Синклер имеет право действовать от моего имени в вопросах, касающихся поместья, и доступа ко всем документам, касающимся семейных дел».

Подпись. Дата. Печать с гербом Блэквудов — магнолия и скрещенные мечи.

Всё выглядело подлинным.

Эвелин подняла глаза.

— Почему отец выбрал вас? Я никогда о вас не слышала.

— На Юге много людей, о которых вы никогда не слышали, мисс Блэквуд. — Синклер сделал шаг назад, давая ей воздух. — Это не делает их менее важными.

— Вы не ответили.

Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Словно взвешивал — сказать правду или оставить очередную загадку.

— Ваш отец, — наконец произнес он, — был человеком, который нажил много врагов. И который не доверял никому из своей крови. Кроме, возможно, одного человека.

— Кого?

Синклер не ответил. Вместо этого он развернулся и пошел вглубь дома, бросив через плечо:

— Идите за мной. Вам нужно это увидеть.

Она не пошла.

Сначала.

Стояла в прихожей, сжимая письмо отца, и смотрела, как Синклер исчезает в темноте коридора. Шаги его стихли. Дом замер, словно прислушиваясь.

Эвелин перевела взгляд на портрет отца.

Его глаза на полотне смотрели в пустоту. Но она вдруг поняла — нет. Не в пустоту. Он смотрел туда, где на лестнице, на полпути между первым и вторым этажом, всегда висела другая картина.

Та, которую сняли.

Эвелин подошла ближе, пересчитала ступени. Четырнадцатая. Пятнадцатая. Между ними на стене остался темный прямоугольник — более светлое пятно на выцветших обоях, след от рамы, которая висела здесь десятилетиями.

— Мама, — прошептала Эвелин.

Она помнила этот портрет. Лилиан Блэквуд с магнолией в руках, в белом платье, с улыбкой, которая никогда не была счастливой. Чья-то злая шутка — вешать счастье в доме, где его не было.

Портрет исчез.

Так же, как и сама Лилиан Блэквуд семнадцать лет назад.

Синклер ждал её в кабинете отца.

Эвелин не была здесь с детства. Кабинет располагался в западном крыле, куда ей запрещали заходить. «Не для детей», — говорил отец. И «Не для женщин», — шептались слуги.

Дверь была приоткрыта.

Она толкнула её — та не скрипнула. Кто-то смазывал петли. Недавно.

Кабинет оказался меньше, чем она помнила. Массивный стол красного дерева, заваленный бумагами. Кожаное кресло с высокой спинкой. Книжные шкафы от пола до потолка, и в них — ни одной книги по корешкам. Только папки. Десятки папок. Тысячи.

Сейф в стене — маленький, но явно стальной, с кодовым замком.

И Синклер. Он стоял у окна, спиной к ней, и смотрел на сад. Магнолии за стеклом дрожали от ветра, хотя день был безветренный. Они всегда так делали — словно под ними кто-то ходил.

— Вы сняли портрет моей матери, — сказала Эвелин вместо приветствия.

— Нет. — Синклер обернулся. — Он исчез до моего приезда.

— Кто?

— Не знаю. Как и многое другое в этом доме.

Он отошел от окна и жестом пригласил её к столу. Эвелин подошла — и замерла.

На столе лежала магнолия.

Свежая. Белая. Её лепестки еще не начали увядать, и капельки воды блестели в скудном свете из окна. Кто-то сорвал её сегодня утром. Или час назад.

— Это положили сюда сегодня, — сказал Синклер, проследив за её взглядом. — Я нашел цветок, когда входил в кабинет в шесть утра.

— Вы живете в этом крыле?

— Сплю в комнате для гостей. Да.

Эвелин взяла магнолию. Лепестки были холодными и влажными — почти ледяными. Так не бывает в июльскую жару.

— Кто-то из слуг?

— Ваши слуги, мисс Блэквуд, боятся этого дома. Они не заходят сюда после заката. Мириам крестится, когда проходит мимо двери.

— Тогда кто?

Синклер посмотрел на неё с выражением, которое она не смогла прочитать.

— Я надеялся, что вы мне скажете.

Она не спала той ночью.

Лежала в своей старой комнате — единственной, которую успели проветрить и убрать (спасибо Мириам) — и смотрела на потолок. Лепестки магнолии, которую она взяла из кабинета, лежали на тумбочке в стакане с водой. В темноте они светились бледно-белым, как призраки.

Дом дышал.

Эвелин слышала это дыхание — скрип половиц, шепот труб, тяжелый вздох стен, которые оседали. В старых домах так всегда. Но сегодня каждый звук казался намеренным. Словно Блэквуд-Холл проверял её — имеет ли она право здесь находиться.