Вячеслав Гот – Попаданец в СССР. Второй шанс: 1985 (страница 1)
Вячеслав Гот
Попаданец в СССР. Второй шанс: 1985
Пролог. Кредитная карта с нулём
(2025 год. Больничная палата и последний вздох)
Монитор пикал редко. Как будто тоже экономил заряд.
Алексей смотрел в потолок. Белый, стерильный, с трещиной в углу, которую никто не удосужился заделать. За окном шумел мегаполис – живой, равнодушный, чужой. Там, за стеклом, была жизнь, которая продолжалась бы без него ровно через пять минут после того, как линия на экране превратится в прямую.
На тумбочке лежал телефон. Экран вспыхнул очередным уведомлением. Банк. напоминание о платеже по кредиту. Завтра срок. Сумма, которой у него не было вчера, не было сегодня и не будет уже никогда.
– Иронично, – прохрипел Алексей. Голос звучал как сухой лист, шуршащий по асфальту.
Сорок пять лет. Квартира в ипотеке, которую он не успеет выплатить. Машина в лизинге, которую заберут приставы. На счете – три тысячи рублей до зарплаты, которой не будет. Друзья? Разве что контакты в мессенджере, где последний диалог оборвался полгода назад поздравлением с днем рождения, на которое он даже не ответил.
Он попытался пошевелить пальцами. Слушались плохо. Холод поднимался от ног к груди, плотный, вязкий, как нефть.
«Всё зря», – подумал он. Не с горечью, а с констатацией факта. Как итог баланса в Excel-таблице. Минус в последней ячейке.
Он прожил жизнь по правилам. Учился, работал, платил налоги, верил в стабильность. А получил цифровое рабство и одиночество в коробке из бетона и стекла. Он даже не знал, кому позвонить, чтобы не дергать врачей перед самым концом.
Пик. Пауза. Пик.
Зрение стало туннельным. Свет лампы над кроватью начал меркнуть, уходя в темную воронку. В ушах зазвенело. Последнее, что он увидел, – вспыхнувший экран телефона. Новое сообщение. «Уважаемый клиент, ваш лимит превышен…»
Темнота накрыла с головой. Не было ангелов. Не было тоннеля со светом. Была только тишина. Абсолютная, вакуумная тишина.
И вдруг – боль.
Резкая, живая, колющая. В руку.
Алексей вдохнул. Воздух был не стерильным, не кондиционированным. Он пах хлоркой, дешевой больничной кашей, потом и чем-то еще… родным. Запахом старого линолеума и махорки.
– Давай, дыши, солдат! – голос грубый, с характерным картавым акцентом.
Алексей открыл глаза.
Никакого монитора. Никакого пластика. Над ним нависала женщина в белом халате, но не в современном комбинезоне, а в просторном, пожелтевшем от времени одеянии. На голове – белый колпак, из-под которого выбиваются седые пряди.
Он попытался поднять руку. Та слушалась легко. Слишком легко. Кожа была гладкой, без пигментных пятен, без вздутых вен, истонченных годами и стрессом. Он повернул ладонь. Никаких следов от капельниц. Только свежий шрам на пальце и мозоли… свежие мозоли.
– Где… – голос сорвался. Он звучал иначе. выше, звонче.
– Где, где… В медсанчасти, где же еще, – фыркнула медсестра, поправляя ему одеяло. Грубое, колючее, байковое. – Перепил на радостях, что ли? Вчера же девятое было. Комсомольцы чертовы.
Девятое?
Алексей рывком сел. Голова закружилась, но не от слабости, а от прилива крови. Он огляделся. Палата на четыре кровати. В двух других спали парни. Одному лет двадцать, другому чуть больше. На тумбочке у соседа – стеклянная банка с огурцами, газета «Правда» и транзисторный приемник «ВЭФ».
На стене висел календарь. Большой, перекидной, с видом на Москву-реку.
МАЙ 1985.
Алексей замер. Сердце, которое в 2025 году еле тянуло кровь по забитым холестерином сосудам, сейчас колотилось ровно и мощно, как мотор «Жигулей» после капиталки.
Он посмотрел на свои руки again. Восемнадцать лет. Он узнал этот шрам на мизинце. Он получил его в десятом классе, драясь за Ленку у гаражей. Ленка, которая через пять лет выйдет за другого. Гаражи, которые снесут в девяностых. Страна, которая умрет через шесть лет.
Он медленно перевел взгляд на тумбочку. Там лежал его комсомольский билет. Красная книжечка. Рядом – паспорт. СССР.
В голове роился рой мыслей. Курс доллара. Черный рынок. Кооперативы. Афган. Дефолт. Приватизация. Он знал всё. Каждую дату. Каждую ошибку. Каждую возможность, которую он в прошлой жизни проспал, пропил или просто побоялся использовать.
Медсестра что-то бурчала, уходя к следующему пациенту. Дверь скрипнула. За окном слышался гул города – не электрических машин, а рёв настоящих двигателей.
Алексей сжал кулак. Кожа натянулась, мышцы напряглись. Он чувствовал силу. Не ту силу, что дают деньги на счету, а силу молодости и знания.
В прошлый раз он играл по правилам системы, которая его съела.
В этот раз правил не будет.
Он откинул одеяло и спустил ноги на холодный крашеный пол.
– Ну что, – прошептал он в тишину палаты, и в уголках губ дрогнула жесткая, хищная улыбка. – Погнали.
Кредитная карта с нулем осталась в 2025-м.
Здесь, в 1985-м, у него был чистый лист. И он собирался исписать его кровью, потом и золотом.
Глава 1. Утро 9 мая. Комсомольский билет в кармане
Дверь медсанчасти скрипнула, выпуская его на улицу. Алексей придержал тяжелую деревянную ручку, обернулся. Коридор пах хлоркой и вареной капустой. Знакомый до тошноты запах, который он надеялся никогда больше не нюхать.
На улице было прохладно. Майское солнце светило ярко, но не грело – типичная Москва середины восьмидесятых. Серое небо, серые панельки, серые пальто прохожих. Но сегодня серый фон был разбавлен красным. Флаги, транспаранты, ленты на груди ветеранов.
– Счастливо оставаться, товарищ пациент, – буркнул вахтер у выхода, даже не взглянув на него.
Алексей кивнул, сунул руки в карманы брюк. Брюки были широкие, из дешевой синтетики, с заутюженными стрелками. В правом кармане – скомканный носовой платок. В левом – твердый прямоугольник.
Он достал его. Красная книжечка. «Ленинский Комсомол». Фотография смотрела на него чуть растерянным взглядом восемнадцатилетнего пацана. Алексей Васильевич Громов. Дата рождения: 1967 год.
– Восемнадцать, – прошептал он. – Боже, мне снова восемнадцать.
Он вдохнул воздух. В нем не было запаха выхлопных газов современных машин, не было пыли от строек небоскребов. Пахло сиренью, бензином А-76 и жареными семечками, которые кто-то лузгал неподалеку.
Алексей пошел пешком. Такси ловить было бесполезно – «Волги» и «Чайки» разобраны под завязку в праздник, а «Жигули» просто так не останавливаются. Да и денег не было. Вернее, были. Он пошарил в другом кармане. Пять рублей. Монетами. И три червонца. Бумажки хрустели, настоящие, плотные.
Восемнадцать рублей. В 2025 году на это нельзя было купить даже нормальный кофе с собой. Здесь, в 1985-м, на это можно было жить неделю. Или купить пару бутылок водки по четыре десять.
Он шел по знакомым улицам, которые в его памяти были другими. Вместо стеклянных витрин магазинов электроники – вывески «Гастроном», «Обувь», «Кулинария». Очереди уже стояли. У магазина «Продукты» толпились женщины с авоськами.
– Дают ли сегодня колбасу? – спросила одна.
– Говорят, к обеду подвезут «Докторскую», – ответила другая, поправляя платок.
Алексей усмехнулся. Дефицит. Он знал, что через пару лет полки опустеют окончательно, а пока – стабильность. Застойная, уютная и страшная в своей предсказуемости.
Он свернул в арку. Дом 14, корпус 2. Пятиэтажка. Подъезд темный, лампочка перегорела. Лифт не работал уже месяц, табличка «Неисправен» висела криво.
Третий этаж. Дверь обшита дерматином, гвоздики с ромбиками. Звонок – кнопка, которую нужно долго держать.
Алексей замер перед дверью. Сердце, которое в медсанчасти билось ровно, сейчас пропустило удар.
За этой дверью они были живы.
Отец. Василий Иванович. Умер от инфаркта в 1998-м, так и не дожив до пенсии, которую ему так и не выплатили в полном объеме.
Мать. Наталья Петровна. Ушла в 2010-м, одинокая, с пенсией, которой хватало только на лекарства.
Он нажал на кнопку. Звонок загудел противно и долго.
Шаги за дверью. Шарканье тапочек.
Дверь открылась.
На пороге стояла женщина. Лет сорока пять. В простом халате, с влажными руками (мыла посуду). Морщин вокруг глаз еще не было. Только легкие лучики.
– Лешка? – она удивленно подняла брови. – Ты чего не на параде? Мы думали, ты с ребятами ушел.
Голос. Тот самый голос, который он не слышал пятнадцать лет. Алексей сглотнул ком, подступивший к горлу. Хотелось упасть на колени, обнять, просить прощения за все те годы, когда он не звонил, когда был занят, когда считал, что они «не понимают его жизнь».