Вячеслав Гот – Попаданец в 1991-й. Спасти Союз (страница 2)

Андрей Викторович Волков. Тридцать два года. Майор. Особый отдел.

Лицо было правильным, жестким, без той мягкой усталости, к которой я привык в своем пятидесятидвухлетнем теле. Под левым глазом – свежий синяк. Получен, судя по памяти, которая всплывала обрывками, не в драке, а при неудачном выходе из служебной «Волги» позавчера. Резкое торможение, удар дверцей.

Я провел пальцами по щеке. Щетина кололась. Запах одеколона «Шипр» – резкий, советский, въевшийся в кожу.

Но самое страшное было не во внешности. Самое страшное было внутри.

Я закрыл глаза и попытался нащупать его память. Это было похоже на копание в глубоком колодце в темноте. Всплывали образы без контекста.

Здание на Лубянке. Холодный коридор. Запах кофе из автомата.

Женский смех. Кто она? Люба? Нет, Ленка. Ленка из второго управления.

Ощущение тяжести пистолета под мышкой. Привычное, как собственная рука.

И страх. Тонкий, постоянный фон. Страх не ошибиться. Страх лишнего слова.

Я не был Волковым. Я был пассажиром, захватившим кабину пилота во время полета. Приборы мне знакомы по книгам и фильмам, но я не знаю, какой рычаг дает тягу, а какой сбрасывает самолет в штопор.

– Ладно, – выдохнул я. – Импровизировать придется по ходу.

Я отвернулся от зеркала и начал осмотр. Квартира была казенной, но обжитой. Двухкомнатная «брежневка» на Кутузовском. Видимо, жилье по рангу.

В гостиной – стенка с хрусталем, который никто не доставал. Телевизор «Рубин» с пультом, лежащим рядом, как артефакт. На столе – бутылка водки «Столичная», начатая вчера, и закуска: хлеб, соль, огурец. Аскетично.

Я открыл ящики стола.

Партбилет. Красная книжечка. Волков был членом КПСС. Это усложняло дело. В случае провала путча партбилеты станут клеймом. Но сейчас, утром 17-го, это был пропуск в элитные клубы власти.

Удостоверение КГБ. Синяя корочка. Власть в чистом виде. В 91-м эта книжка еще открывала двери, которые через год зарастут бурьяном.

Пистолет ПМ. Я проверил патрон в патроннике. Холодная сталь успокаивала.

Наган денег. Пачка рублей. Крупные купюры по десять и двадцать пять рублей. Для меня, человека из будущего, это были фантики. Но здесь, сегодня, на них можно было купить машину, если очень повезет, или жизнь, если очень не повезет.

Я нашел фотографию в верхнем ящике, под документами.

Черно-белый снимок. Волков в форме, рядом женщина с серьезными глазами и мальчик лет пяти. На обороте надпись химическим карандашом: «Лена и Миша. Май 1991. Крым».

Сердце ёкнуло.

У Волкова была семья.

В моей прошлой жизни у меня тоже была семья. Сын, который сейчас жил в другой стране, дочь, которая не разговаривала со мной. Мы потеряли друг друга не из-за войны, а из-за времени, из-за быта, из-за того, что страна, в которой мы родились, перестала быть общей.

Здесь же ставки были выше. Если я ошибусь, если меня вычислят как «не того» Волкова, или если я вмешаюсь и меня уберут как слишком активного – Лена и Миша останутся одни. В стране, которая через несколько месяцев перестанет платить зарплаты, где начнется гиперинфляция и бандитизм.

Я спрятал фотографию во внутренний пиджачный карман, рядом с сердцем.

– Прости, Андрей, – прошептал я в пустоту комнаты. – Я заимствован твое тело. Но я постараюсь сохранить то, что тебе дорого.

Раздался звонок телефона.

Резкий, требовательный.

Я вздрогнул. Рука сама потянулась к кобуре, прежде чем я понял, что это всего лишь телефон.

Гудки оборвались. Потом снова звонок.

Я снял трубку.

– Слушаю, – голос звучал ровно. Слишком ровно для человека, который только что позвонил генералу ВДВ в пять утра.

– Майор Волков? – Голос был сухим, металлическим. Не Ачалов. Кто-то из дежурки.

– Он самый.

– Генерал-полковник Ачалов занят. Но он поручил передать: ждите звонка через час. И будьте на связи. Не отлучайтесь из квартиры.

– Принято, – ответил я и положил трубку.

«Не отлучайтесь».

Это была не просьба. Это была проверка. Или изоляция.

Ачалов был фигурой темной. В реальной истории он колебался. Входил в ГКЧП, но потом попытался дистанцироваться. Если я сейчас вмешаюсь, я могу либо подтолкнуть его к решительным действиям против путчистов, либо стать мишенью для самих путчистов, которые решат, что я знаю слишком много.

Я посмотрел на часы. 5:15.

До выхода на службу еще есть время. Но сидеть здесь, в клетке, я не мог.

Мне нужно было увидеть город. Увидеть эту Москву, которая еще не знала, что ей осталось жить в прежнем виде всего несколько дней.

Мне нужно было понять, что я могу сделать. Один человек не остановит танки. Но один человек может перерезать провода. Может предупредить. Может украсть документ. Может выстрелить.

Я начал одеваться.

Рубашка с коротким рукавом, темно-синяя. Брюки со стрелками. Китель я решил пока не надевать – слишком заметно. Но удостоверение и оружие – обязательно.

В прихожей висело тяжелое пальто, но сейчас был август. Жара.

Я взял ключи от машины. «Волга» ГАЗ-24-10. Черная.

В гараже или на стоянке? Судя по записке на тумбочке, машина на охраняемой стоянке округа.

Перед выходом я снова подошел к зеркалу.

Последняя проверка.

Волосы приглажены. Взгляд жесткий.

Я улыбнулся своему отражению. Улыбка получилась хищной.

– Ну что, товарищ майор, – сказал я отражению. – Поиграем в спасение мира?

Я вышел в подъезд.

Лифт не работал, как обычно в таких домах. Спустился по лестнице. Пахло кошкой и жареной картошкой из первой квартиры.

На улице меня ударила жара. Москва спала.

Тишина была обманчивой. Казалось, воздух вибрирует, как натянутая струна.

Я сел в машину. Ключ повернулся, мотор завелся с ровным рыком.

Радио ловило только «Маяк». Диктор бодрым голосом сообщал о планах уборки урожая и успехах социалистического соревнования. Никаких намеков на кризис. Никаких слухов.

Информационный вакуум перед бурей.

Я выехал на Кутузовский проспект. Пустая дорога.

Куда ехать?

В штаб рано. Меня там ждут, но я не готов.

Домой к семье Волкова нельзя – я не знаю пароля их отношений. Одно неверное слово, и жена поймет, что перед ней не муж. Это опасно для них.

Оставался один вариант.