Вячеслав Гот – Попаданец. Штирлиц из будущего — внедрение в SD (1941) (страница 3)

Волгин вынырнул из чужого воспоминания, тяжело дыша. Лоб покрылся холодным потом. Он опустился на стул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Крюгер мёртв. Начальник фон Хагена мёртв. Обстоятельства – загадочные?

Он заставил себя думать холодно, отстранённо, как учили в академии. Засада на дороге Лодзь – Варшава в июне 1941 года – это странно. Польша оккупирована уже почти два года, движение сопротивления подавлено, партизанских отрядов, способных атаковать колонну СС, просто не существует. Диверсия? Случайность? Или…

Он посмотрел на письмо с инициалами «K.H.».

– K.H., – прошептал он вслух, перебирая в голове имена.

Имя не приходило. Память фон Хагена упорно молчала, словно эта часть биографии была засекречена даже от самого себя.

Волгин потянулся к мундиру, висевшему на спинке стула. Внутренний карман. Документы: аусвайс на имя Макса фон Хагена, партийный билет НСДАП, удостоверение сотрудника СД. И маленькая записная книжка в кожаном переплёте, с вытесненной на обложке руной «Зиг».

Он открыл книжку. Страницы были исписаны мелким, убористым почерком – немецким, с элементами стенографии. Даты, имена, номера телефонов, какие-то пометки, смысла которых Волгин пока не понимал. Но на одной из последних страниц, явно добавленной недавно, было написано от руки, торопливо, почти неразборчиво:

«Sie wissen etwas. Sie wissen zu viel. Und sie werden mich töten, wenn sie herausfinden, dass ich es weiß. »

«Они кое-что знают. Они знают слишком много. И они убьют меня, если узнают, что я это знаю.»

Волгин медленно закрыл книжку.

Теперь он понял, почему контузия фон Хагена была такой «загадочной». И почему его начальник Крюгер погиб, а сам оберштурмфюрер чудом выжил.

Он не просто попал в тело немецкого разведчика. Он попал в тело человека, который уже был на грани. Который что-то узнал – и за это его пытались убить.

– Отлично, – сказал Волгин, и в его голосе не было иронии. Только холодная констатация факта. – Просто отлично.

Он встал, подошёл к умывальнику, плеснул в лицо ледяной водой. В зеркале снова отразился фон Хаген – но теперь Волгин видел в его глазах не только чужую память. Он видел себя. Свою волю. Свою выучку.

Я – Максим Волгин. Подполковник СВР. Двадцать семь успешных операций. Я работал в Сирии, в Ливии, в Афганистане. Я выходил из таких переплётов, от которых у инструкторов седели волосы.

А этот… этот фон Хаген – просто ещё одна легенда. Самая сложная легенда в моей карьере.

Потому что она настоящая.

Он вытер лицо полотенцем, аккуратно, неторопливо, как делал это всегда перед выходом на задание. Затем надел мундир, поправил воротник, застегнул пуговицы. «Вальтер» убрал в наплечную кобуру – не открытую, а скрытую, под левой рукой. Фон Хаген предпочитал носить оружие так, чтобы его не было видно.

Волгин понимал это предпочтение. Оно было ему близко.

Он взял со стола предписание явиться к Шелленбергу. 20 июня. Через два дня.

– Два дня, – сказал он вслух. – Четыре дня до войны. И я – в центре паутины.

Он посмотрел на календарь, висевший над столом. Крупные готические цифры: 18. Juni 1941.

За окном берлинское утро набирало силу. Где-то вдалеке прогудел паровоз, застучали копыта лошадей, затарахтел мотоцикл. Обычный день в столице Третьего рейха. Город жил своей жизнью, не подозревая, что до величайшей катастрофы в истории человечества осталось четыре дня.

Волгин подошёл к окну, отдёрнул портьеру. Внизу, на набережной Тирпицуфер, медленно текла Шпрее. По набережной шли люди: офицеры вермахта с портфелями, женщины в платьях до колена, дети с портфелями в школу. На другой стороне реки возвышалось здание Имперского министерства авиации – огромное, серое, давящее своей монументальностью.

– Ну что ж, – сказал Волгин, глядя на этот мир, который ему предстояло пережить и, возможно, изменить. – Будем знакомы, господин фон Хаген. Или… прощай.

Он не знал, исчез ли оригинальный владелец этого тела навсегда, растворился ли в его сознании или просто спал, ожидая момента, чтобы вернуться. Но сейчас это было не важно.

Важно было другое: у него нет права на ошибку. Нет союзников, которым можно доверять. И нет пути назад.

Он – в логове врага. В Берлине, где ложь – это валюта, а предательство – норма жизни.

И его игра только начинается.

Глава 2. «Эффект бабочки под запретом»

Берлин, Тирпицуфер 17

18 июня 1941 года, 08:23

Он стоял у окна уже полчаса, и за это время солнце успело подняться выше, разогнав утреннюю дымку над Шпрее. Река блестела маслянистой гладью, отражая серые фасады правительственных зданий. На противоположном берегу, у моста Гертруды, остановился чёрный «Мерседес-Бенц 770» с имперским флагом на капоте. Из машины вышел человек в форме обергруппенфюрера СС, и двое охранников мгновенно окружили его, словно ожидали выстрела из-за каждого угла.

Волгин смотрел на эту картину и чувствовал, как где-то глубоко внутри нарастает давление. Не физическое – психологическое. Знание, которое он носил в себе, вдруг стало непомерно тяжёлым, как чемодан, набитый золотом, который нужно пронести через таможню, где каждый инспектор обучен находить именно золото.

18 июня 1941 года.

Он знал эту дату так же хорошо, как дату собственного рождения. В академии её проходили в контексте «провалов разведки»: советское руководство получило более ста донесений о готовящемся нападении Германии, но ни одно не сработало как следует. Потому что информация тонула в бюрократии, потому что Сталин отказывался верить, потому что сама мысль о предательстве Гитлера казалась абсурдной после пакта Молотова—Риббентропа.

Сто донесений. Агенты Рихарда Зорге в Токио, «Кембриджская пятёрка» в Лондоне, пограничники, перебежчики, пилоты Люфтваффе, приземлявшиеся на советской территории… Сто раз мир пытался предупредить Кремль. И сто раз предупреждения были проигнорированы.

Волгин знал, что через четыре дня, 22 июня, в 3:15 ночи по берлинскому времени, 3,2 миллиона немецких солдат перейдут границу СССР. Знаменитая директива №1, отданная в 0:45, придёт в войска, когда бомбы уже будут падать на Севастополь и Киев. Сталин будет в Кремле, растерянный и злой, и не поверит Молотову, когда тот скажет: «Немцы бомбят наши города».

Волгин знал всё. Каждую дату, каждое сражение, каждую ошибку. Он знал, что битва за Москву начнётся 30 сентября и что немцы увидят купола Кремля в бинокли, но так и не войдут в город. Он знал про Сталинград, про Курскую дугу, про операцию «Багратион». Знал, что Берлин падёт 2 мая 1945 года, что Гитлер застрелится в бункере, а флаг над Рейхстагом водрузят лейтенант Берест, сержант Егоров и младший сержант Кантария.

Он знал слишком много.

И сейчас, глядя на берлинскую набережную, где обыватели спешили по своим делам, а эсэсовцы в начищенных сапогах щёлкали каблуками при виде начальства, Волгин вдруг почувствовал непреодолимое, почти физическое желание сделать что-то.

Он резко отвернулся от окна и заходил по комнате. Тяжёлые шаги тонули в толстом ковре, но Волгин всё равно старался ступать бесшумно – привычка, въевшаяся в подкорку.

– Что я могу сделать? – спросил он себя вслух, и голос прозвучал хрипло.

Ответ пришёл мгновенно, и он был страшным в своей простоте.

Он мог взять такси до советского посольства на Унтер-ден-Линден. Оно находилось в пятнадцати минутах езды. Он мог войти, потребовать встречи с атташе, назвать своё имя – настоящее имя, не фон Хагена, а Волгина – и выложить всё. Каждую деталь. Каждый план. Каждую дату.

Он мог написать письмо. Анонимное, но с деталями, которые невозможно игнорировать: точное время начала операции «Барбаросса», дислокацию трёх групп армий, численность дивизий. Он мог подбросить его в посольство ночью, через чёрный ход, когда охрана сменится на сонных полицаев.

Он мог найти радиста. Коммунистическое подполье в Берлине существовало, он знал об этом – из учебников истории, из документов, из памяти фон Хагена, который когда-то участвовал в облаве на ячейку Роте Капелле. «Красная капелла» – сеть советских агентов в Европе, которую гестапо разгромит только в 1942-м. Сейчас, в июне 1941-го, она работала. Он мог найти её. Предупредить. Передать информацию.

Он мог спасти миллионы.

Волгин остановился у письменного стола, упёрся в него руками, опустил голову. Дыхание было тяжёлым, прерывистым.

– Миллионы, – повторил он шёпотом.

В памяти всплыли цифры. Общие потери СССР во Второй мировой войне – 26,6 миллиона человек. Двадцать шесть миллионов шестьсот тысяч. Каждый седьмой житель страны. Он знал эти цифры с детства, они были частью национальной памяти, частью ДНК. Они выбиты на граните, они звучат в каждой песне, они плачут в каждом фильме о войне.

Он мог изменить это.

– Не мог, – вслух сказал Волгин, и голос его был твёрдым, как приговор.

Он выпрямился, подошёл к зеркалу, посмотрел на своё отражение – на лицо фон Хагена, на мундир СС, на Железный крест.

– Ты не можешь, – повторил он, обращаясь к себе. – Потому что, если ты это сделаешь – ты убьёшь не только себя.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором разворачивалась картина – не та, что была в учебниках, а та, что могла бы стать реальностью, если бы он сейчас, в это утро, взял и переписал историю.

Допустим, его предупреждение достигает Кремля. Допустим, Сталин на этот раз верит. Но что это значит?