Вячеслав Гот – Попаданец. Штирлиц из будущего — внедрение в SD (1941) (страница 2)
Сознание вернулось ударом.
Не постепенно, не волной – резко, как включают рубильник. Боль пронзила голову от затылка до переносицы, и Волгин, ещё не открыв глаз, рефлекторно попытался поднести руку к лицу.
Рука была не его.
Он почувствовал это сразу – чужую тяжесть, чужую длину пальцев, чужую, более грубую кожу. Он лежал на чём-то жёстком. Сквозь закрытые веки пробивался серый утренний свет. Где-то за окном – да, определённо было окно, слева – стучали колёса экипажей, и голос полицейского на ломаном немецком кого-то одёргивал.
Волгин открыл глаза.
Потолок. Высокий, лепной, с тяжёлой люстрой из матового стекла. Стены в тёмных обоях, портьеры с кистями, тяжёлая добротная мебель. В углу – зеркало в резной раме. В зеркале отражался мужчина лет тридцати пяти, с резкими чертами лица, короткой стрижкой, в расстёгнутом мундире Schutzstaffel.
На воротнике мундира – петлицы оберштурмфюрера.
Волгин сел на кровати, игнорируя тошноту, подкатившую к горлу. Взял со столика у кровати портсигар. Серебряный, с гравировкой: «M. von H. – 1940».
Макс фон Хаген.
Имя всплыло в памяти не его собственной – чужой, навязанной, но от этого не менее реальной. Оберштурмфюрер СС, аналитик VI управления РСХА, специалист по восточным территориям. Контузия. Три дня в лазарете. Возвращение в строй – сегодня.
Волгин медленно опустил портсигар.
Он знал эту дату. Знал этот мундир. Знал, что произойдёт через четыре дня.
22 июня 1941 года.
– Чёрт, – сказал он вслух на чистом русском языке, и голос в пустой комнате прозвучал чужим.
В зеркале напротив человек в мундире СС смотрел на него с выражением, которое не мог прочитать никто, кроме самого Волгина. Там был страх. Там был расчёт. И там был холодный, цепкий интерес оперативника, который только что понял: ему выпала игра, к которой его не готовил ни один инструктор.
Он знал, как развалится этот мир.
Он знал даты, имена и исходы ключевых сражений.
Но он не знал одного – как выжить, когда ты оказался внутри самой опасной эпохи XX века.
За окном утренний Берлин просыпался, не подозревая, что жить ему осталось меньше четырёх лет.
Максим Волгин, он же оберштурмфюрер Макс фон Хаген, подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую портьеру и посмотрел на город, которому предстояло стать пеплом.
Ну что ж, – подумал он. – Будем играть.
Глава 1. «Очнуться в Рейхе»
Берлин, Тирпицуфер 17
18 июня 1941 года, 06:47
Зеркало врало.
Оно показывало высокого мужчину с широкими плечами, коротко стриженными тёмно-русыми волосами и тяжёлой челюстью, которую даже аккуратно выбритые щёки не делали менее квадратной. Глаза – серые, с холодным, оценивающим прищуром – смотрели с той степенью уверенности, которая бывает только у людей, привыкших отдавать приказы. Мундир сидел безупречно: чёрный китель СС, петлицы оберштурмфюрера, Железный крест второго класса на левом кармане – за Французскую кампанию, как подсказывала чужая память.
Волгин поднёс руку к лицу. В зеркале то же движение повторил фон Хаген.
– Твою мать, – повторил Волгин, на этот раз шёпотом. Слова прозвучали с лёгким, едва уловимым акцентом, которого раньше не было. Или был? Он больше не был уверен ни в чём.
Голова раскалывалась. Боль была не той, которую он знал по боевым травмам – глухой, пульсирующей, с чёткими границами. Эта была разлитой, липкой, с привкусом железа во рту и странной пустотой в висках, как будто кто-то аккуратно высверлил из черепа два кусочка кости и забыл доложить на место.
Контузия.
Слово всплыло из памяти фон Хагена – тяжёлая, почти тёплая, с каким-то смутным ощущением вины. Оберштурмфюрер получил её три дня назад при обстреле колонны на дороге из Лодзя в Варшаву. По крайней мере, так значилось в рапорте. Но сам фон Хаген помнил другое. Или не помнил? Воспоминания двоились, наслаивались друг на друга, как два слайда в одном проекторе.
Волгин зажмурился, пытаясь распутать клубок.
Вот я – Максим Волгин. 1998 года рождения. Смоленск. Академия ФСБ. Специализация: оперативная работа в условиях глубокого внедрения. Двадцать семь успешно завершённых операций. Звание – подполковник. 2045 год. Брюссель. Папка «Грюн-23». Установка «Дора-7».
Вот я – Макс фон Хаген. 1906 года рождения. Берлин. Университет имени Фридриха Вильгельма, восточный факультет. Вступление в НСДАП в 1933-м, в СС – в 1935-м. Шестое управление РСХА (СД-Заграница), референт по особым поручениям. Холост. Квартира на Тирпицуфер, пансион фрау Мюллер. Французская кампания – 1940, Восточный фронт – с июня 1941-го в планах.
Два сознания. Два набора воспоминаний. Две личности, которые не должны были встретиться никогда.
Волгин открыл глаза. В зеркале фон Хаген смотрел на него с тем же выражением – и вдруг Волгин понял, что видит не отражение. Он видит себя. Просто в другой коже. В другом времени.
– Хорошо, – сказал он вслух, проверяя голос. – Хорошо. Дышим. Анализируем.
Первое: он жив. Это уже победа, хотя окончание брюссельской операции он помнил с пугающей отчётливостью. Пространственный коллапс, искажение реальности, папка «Sonderprojekt» с её сумасшедшими чертежами. Квантовый вычислитель, который должен был остаться в лаборатории, а сработал в подвале на улице Ломбар.
Они всё-таки запустили эту штуку. Или она запустилась сама.
Второе: он в Берлине. В настоящем, историческом Берлине. 1941 год. Третий рейх в зените своего могущества, за четыре дня до начала войны, которая перевернёт мир. Он знает, что будет. Знает каждую дату, каждое сражение, каждую ошибку. Он знает, кто из присутствующих в этом городе доживёт до семидесятых, а кто повесится в Нюрнберге, кто станет федеральным канцлером, а кто сгниёт в советском лагере под Воркутой.
Он знает слишком много.
Третье: его легенда – не легенда. Он действительно Макс фон Хаген. По крайней мере, для этого мира. Тело, документы, биография – всё подлинное. Подлинное настолько, что у него даже есть шрам на левом предплечье от студенческой дуэли в 1928 году, когда он – то есть фон Хаген – состоял в корпусе «Альemannia». Волгин помнил этот шрам как свой – и одновременно помнил, как получил совсем другой шрам, в Чечне, в двадцать втором, от осколка мины.
Раздвоение. Слияние. Он не знал точного термина для того, что с ним произошло. Но знал, что если не возьмёт себя в руки, то сойдёт с ума в течение ближайших суток.
Он отошёл от зеркала и принялся изучать комнату.
Пансион фрау Мюллер на Тирпицуфер оказался типичным берлинским пансионом для офицеров среднего звена: добротная мебель из тёмного дуба, тяжёлые портьеры, на стенах – батальные гравюры времён Фридриха Великого. На письменном столе – стопка бумаг, кожаная папка с вензелем СД, пистолет «Вальтер» РРК в открытой кобуре.
Волгин взял пистолет. Вес привычный. Магазин полный. Передёрнул затвор – патрон дослан в патронник. Он усмехнулся краем губ: фон Хаген, видимо, не привык расслабляться даже в собственном жилище.
Бумаги на столе были интереснее.
Рапорт о состоянии здоровья, подписанный врачом лазарета СС. Краткая служебная записка из VI управления – предписание явиться к штандартенфюреру Шелленбергу 20 июня в 10:00. И личное письмо, перехваченное, судя по пометкам, полевой почтой. Волгин развернул его и прочитал:
«Lieber Max, wir sehen uns in Warschau. Die Lage ist ernster, als man in Berlin denkt. Pass auf dich auf. Dein Freund. »
«Дорогой Макс, увидимся в Варшаве. Ситуация серьёзнее, чем думают в Берлине. Береги себя. Твой друг.»
Подписи не было. Только инициалы в самом низу: «K.H.»
Волгин перечитал письмо трижды. Тон – доверительный, почти братский. Но адресовано оно было не просто Максу, а оберштурмфюреру СС, аналитику СД, чья работа заключалась в сборе информации на восточном направлении. «Ситуация серьёзнее, чем думают в Берлине» – в контексте июня 1941 года это могло означать что угодно. Или ничего. Или всё.
Он положил письмо обратно на стол и вдруг почувствовал резкий приступ тошноты. Мир качнулся, стены поплыли, и Волгин едва успел схватиться за край стола, чтобы не упасть.
Воспоминания хлынули потоком – но не его, не Волгина. Фон Хагена.
Оберштурмфюрер стоял на грунтовой дороге в двадцати километрах от Лодзя. Вокруг – чадящие остовы грузовиков, запах горелой резины и крови. Кто-то кричит по-польски, кто-то пытается вытащить раненого из кабины. В небе – немецкий разведчик «Физелер Шторьх», идущий низко, почти над верхушками деревьев.
Фон Хаген не помнил самого обстрела. Помнил только момент перед – и момент после.
Перед: он сидел в кабине «Опель-Блица», просматривал досье на польских интеллектуалов, подлежащих «интернированию». Рядом с ним – штурмбаннфюрер Ганс Крюгер, его непосредственный начальник. Крюгер говорил о том, что «восточный вопрос» будет решён в ближайшие месяцы окончательно и бесповоротно. Фон Хаген кивал, хотя в душе сомневался. Он всегда сомневался. Это было его проклятием и его талантом.
После: он лежал на траве в придорожной канаве, в ушах звенело, лицо было мокрым от крови. Крюгер сидел рядом, прислонившись к колесу перевёрнутого грузовика, и смотрел перед собой остановившимся взглядом. Он был мёртв. Пуля попала ему в затылок навылет, но почему-то не испачкала мундир – только маленькое, аккуратное отверстие под фуражкой.
Фон Хаген попытался встать и не смог. Потерял сознание. Очнулся уже в лазарете.