Вячеслав Гот – Попаданец. Не та война (страница 2)

Он огляделся. На вешалке у двери висела фуражка с синим околышем. На поясе, лежащем на стуле, висела кобура с наганом.

Он был внутри машины, которая перемалывала людей. И у него было десять минут, чтобы понять, как не стать топливом для этой машины.

Андрей взял папку. Она была тяжелой. Слишком тяжелой для нескольких листов бумаги. Будто внутри лежал груз всех тех жизней, что были перечеркнуты красным карандашом.

Он сунул папку во внутренний карман кителя, застегнул его на все пуговицы, взял фуражку и вышел в коридор.

Лубянка встретила его гулом шагов, запахом хлорки и страхом, который здесь был осязаем, как влажность перед грозой. Двери кабинетов были закрыты. Глаза встречных скользили по нему, не задерживаясь. Здесь не смотрели в глаза. Здесь смотрели сквозь.

Андрей Волков, следователь ФСБ из будущего, сделал первый шаг по плитке 1938 года. Список жег грудь сквозь ткань кителя.

Война уже началась. Только пока никто не знал, что она идет не на фронтах, а в этих коридорах. И что исход ее зависит от человека, который умер восемьдесят лет спустя, чтобы родиться здесь снова.

Глава 2. Лицо в зеркале

Коридоры внутреннего корпуса напоминали лабиринт, выложенный из серого камня и человеческих судеб. Андрей шел, стараясь ступать так же, как ходили люди вокруг: уверенно, но без лишней суеты. Шарканье подошв, приглушенные голоса за дверями, лязг замков – симфония страха, которую его современное «я» знало только по архивным записям, а теперь слышало вживую.

Он свернул в нишу, где висело большое зеркало в тяжелой раме. Здесь, в тени, можно было перевести дух.

Андрей посмотрел на отражение.

Это было не просто лицо деда. Это была маска, под которой скрывалась его собственная душа. Он провел пальцами по щеке. Кожа ощущалась чужой, но реакции были его. Он нахмурился – отражение нахмурилось. Он попытался улыбаться – уголки губ дрогнули в болезненной гримасе.

В глазах стояла паника. Он зажмурился, заставил себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Как учили на курсах психологической устойчивости в Академии ФСБ. «Стресс сужает туннельное зрение. Расширь горизонт».

Он открыл глаза. Паника отступила, сменившись холодным расчетом.

Проблема была не в лице. Проблема была в памяти.

Когда он смотрел на стол в кабинете, он узнавал предметы, но не чувствовал связи с ними. Перьевая ручка – просто инструмент, а не продолжение руки. Телефон – механизм, а не средство связи с привычными контактами. В голове не было воспоминаний Андрея Волкова-старшего. Ни имен друзей, ни паролей от сейфа, ни понимания, кто здесь свой, а кто – доносчик.

Он был шпионом в собственной коже.

– Товарищ лейтенант? – голос прозвучал неожиданно близко.

Андрей резко обернулся. У входа в нишу стояла девушка в строгом платье и переднике. Машинистка. В руках – стопка бланков.

– Да, – ответил он коротко, стараясь не менять интонацию.

– Товарищ капитан Березовский спрашивал, принесли ли вы протокол допроса по делу инженера Корецкого. Сказали, что к десяти часам.

Андрей взглянул на настенные часы. Стрелки показывали без десяти десять.

– Будет готов, – отрезал он.

Девушка кивнула, но не ушла. Ее взгляд скользнул по его кителю, задержался на лице.

– Вы плохо выглядите, Андрей Сергеевич. Может, валерьянки?

Вот оно. Проверка. Или искреннее участие? В 1938 году искреннее участие могло быть опаснее вражды.

– Бессонница, – буркнул Волков, отворачиваясь к зеркалу, будто поправляя воротник. – Ночь была тяжелой.

– Понимаем, – тихо сказала девушка. – Сейчас всем тяжело. Зинаида, между прочим. Если что нужно напечатать срочно… я в соседней.

Она исчезла так же бесшумно, как появилась. Зинаида. Имя запомнилось мгновенно. потенциальный союзник или потенциальная угроза? В этом месте секретарши часто видели больше, чем следователи.

Андрей вышел из ниши и направился к лестнице. Кабинет 302 находился на втором этаже.

Поднимаясь, он рукой прижимал внутренний карман. Папка жгла бок. Это был самый опасный груз в Москве. Если его обыщут прямо сейчас – расстрел через час. Если найдут список людей, предназначенных к уничтожению, но помеченных как «критически важные для обороны» – это саботаж. Или шпионаж.

На площадке второго этажа его остановил человек в форме старшего лейтенанта. Лицо знакомое по фотографии в личном деле из папки. Крылов. Коллега. По записи – друг. По реальности – неизвестно.

– Андрюха, – Крылов хлопнул его по плечу. Жест фамильярный, почти дружеский. – Слышал, ты вчера «языка» хорошо обработал? Говорят, сам Ежов интересовался.

Волков замер. Сердце ударило в ребра. Вчера. У него не было вчерашнего дня.

– Дело есть дело, – уклончиво ответил он, копируя тон собеседника. – Что по делу Корецкого слышал?

Крылов сузил глаза.

– Корецкий? Тот, что в Лефортово? Говорят, крепкий орешек. Не признает ничего. А ты чего спрашиваешь? Думал ты его ведешь.

– Веду, – соврал Волков. – Просто проверяю связь между группами.

Крылов усмехнулся, но в улыбке не было тепла.

– Осторожнее, Волков. Сейчас за лишние вопросы могут и самого пришить к делу. Как врага народа.

– Спасибо за совет, – Андрей прошел мимо, чувствуя спиной взгляд коллеги.

Он понял главное: здесь никто никому не верит. Даже друзья смотрят друг на друга как на потенциальных кандидатов в списки.

Волков зашел в туалет на втором этаже. Убедился, что внутри никого нет. Запер кабинку.

Дрожащими руками он достал папку. Быстро пролистал список. Имена плясали перед глазами. Туполев. Королев. Рокоссовский. Люди, которые должны были создать оружие Победы. Люди, которые в его времени уже давно были мертвы или сломлены.

Он вырвал страницу со списком. Оставил только обложку и несколько пустых бланков внутри. Сам список свернул в тугой цилиндр и засунул в полый каблук ботинка. Неудобно, но надежно. При обычном обыске туда не полезут.

Обложку папки он сунул обратно во внутренний карман. Теперь, если его остановят, там будет только пустая форма.

Волков посмотрел в маленькое зеркало над умывальником. Из воды на него смотрел человек, готовый убивать, чтобы спасти.

– Не та война, – прошептал он отражению. – Но воевать придется.

Он вышел из туалета, поправил фуражку. В конце коридора виднелась дверь с табличкой «302». Из-за нее доносился голос. Громкий, требовательный.

Андрей Волков сделал последний шаг. Теперь пути назад не было. В 2024 году он был мертв. В 1938-м он был жив. И у него было задание, которого не существовало в природе.

Он постучал.

Глава 3. Папка, которой не должно быть

Дверь кабинета 302 была обита дерматином, глушащим звуки. Андрей постучал – ровно, три раза, как требовал устав, хотя внутри у него все сжалось от предчувствия ошибки.

– Войдите, – голос из-за двери был низким, спокойным, без тени эмоций.

Волков вошел.

Кабинет был больше его собственного, но выглядел так же аскетично. Тяжелые портьеры, скрывающие окна, большой стол из темного дерева, заваленный бумагами. За столом сидел человек в форме капитана государственной безопасности.

Иван Петрович Березовский.

Волков видел его фотографию в архивных делах своего времени. «Расстрелян в 1939 году как участник антисоветского заговора». Человек, который сейчас вершил судьбы, через год сам станет пушечным мясом для той же машины, которую сейчас обслуживал.

Березовский не поднял головы, когда Андрей вошел. Он медленно выводил чернилами какие-то цифры на бланке. Перо скрипело по бумаге, звук казался оглушительным в тишине.

– Закройте дверь, товарищ Волков, – сказал он, не отрываясь от бумаги. – И подойдите ближе.

Андрей выполнил приказ. Каблуки стукнули по паркету. Он чувствовал свернутый список в правом ботинке. Каждый шаг напоминал о том, что он ходит по лезвию бритвы.

Березовский наконец отложил перо. Поднял глаза. Взгляд был тяжелым, изучающим, будто он видел не человека, а набор характеристик: надежность, полезность, вероятность предательства.

– Зинаида сказала, вы плохо выглядите, – констатировал капитан. – Бессонница?

– Работа, товарищ капитан. Дело Корецкого не дает покоя.

– Корецкого… – Березовский усмехнулся. Усмешка не коснулась глаз. – Вы знаете, почему вы здесь, Волков?