Вячеслав Гот – Попаданец. Моонзунд. Я изменил приказ (страница 4)

Бахирев долго молчал. Потом кивнул:

– Завтра на «Новике» проверим и Пурку. Но если там мель – вы лично ответите за потерю эсминца.

– Отвечу, – сказал Андрей.

Когда адмирал ушёл, он снова склонился над картой. Палец лег на мыс Пурку. И впервые за три дня он почувствовал не безысходность, а проблеск шанса.

Карта проливов больше не была диагнозом. Она стала загадкой. А загадки, в отличие от приговоров, можно разгадать.

Он достал фотографию Катьки из кармана – ту самую, с косой. Посмотрел в её глаза.

Я вернусь, – подумал он. – Не тот Соколов, что ушёл. Но вернусь. И приведу с собой тех, кого история обрекла на гибель.

За иллюминатором штабного катера сгущались сумерки. Где-то в проливе шумел прибой. Андрей сложил карту и спрятал под рубашку – ту самую, с пометкой «17.10 – 10:23».

Время шло. Но теперь оно шло не только к катастрофе. Оно шло к выбору. И он, человек из будущего, впервые почувствовал, что может этот выбор изменить.

Глава 4. Приказ № 782

Штабной катер «Ласточка», Ирбенский пролив, 12 октября 1917 года

Бумага пахла смертью.

Андрей держал лист в руках, и пальцы сами собой сжимались, будто пытаясь раздавить чернильные буквы, стереть слова, которые ещё не успели обернуться кровью. Приказ № 782. Морское министерство. Ставка Верховного Главнокомандующего. Печать с двуглавым орлом – последним вздохом империи, уже мёртвой, но ещё не похороненной.

«…броненосцу „Слава“ занять позицию у острова Вормси на глубине 8 саженей и вести заградительный огонь по противнику до полного истощения боезапаса. Отступление не допускается. Задача – прикрыть эвакуацию транспортов с острова Эзель любой ценой…»

«Любой ценой». Фраза, за которой прятались сотни имён. Мичман Иван Петров, двадцать лет, сын учителя из Саратова. Старшина Василий Козлов, отец троих детей, жена с дочкой в Кронштадте. Рулевой Алексей Смирнов, призванный из деревни под Псковом… Андрей знал их всех. Не по лицам – по спискам погибших, которые он изучал в архивах. Спискам, которые теперь могли не появиться.

– Ну что, Соколов? – голос Бахирева прозвучал устало, почти безразлично. Адмирал сидел в кресле у иллюминатора, глядя на серую воду пролива. – Приказ получен. Вопросов нет?

– Есть, товарищ адмирал. – Андрей поднял глаза. – Почему именно Вормси? Почему мель в восемь саженей? Это не позиция для боя – это ловушка. Корабль сядет на грунт и станет неподвижной мишенью.

Бахирев вздохнул. Не с раздражением – с горечью человека, который уже проиграл этот спор в собственной голове.

– Потому что так требует Ставка. Потому что Керенский и Верховный Главнокомандующий Клембовский хотят «героической обороны» для газет. Потому что Временное правительство падает, и им нужен хоть один «светлый пример» перед лицом надвигающейся катастрофы.

– А жизни моряков? – тихо спросил Андрей.

– Жизни моряков… – Бахирев замолчал, глядя вдаль. – Война всегда платит жизнями. Вопрос – за что. Сегодня я не знаю ответа на этот вопрос, Соколов. Не знаю.

За иллюминатором проплывал «Слава» – гигантский броненосец с тяжёлыми башнями, гордость Балтийского флота. В учебниках будущего его назовут «жертвой безумного приказа». Андрей смотрел на корабль и видел не металл и броню, а лица. Те самые лица из списков погибших.

– Разрешите высказаться откровенно, товарищ адмирал?

– Говорите. Здесь только мы двое.

– Этот приказ убьёт эскадру. Не немцы – приказ. «Слава» сядет на мель в одиннадцать сорок семь утра семнадцатого октября. Правая башня будет выведена из строя в десять тридцать пять. К двенадцати дня корабль ляжет на борт. Триста двенадцать моряков не успеют покинуть палубу до погружения.

Бахирев резко повернулся. В его глазах – не удивление. Не гнев. А страх.

– Откуда вы знаете точное время?

Слишком много. Сказал слишком много.

– Расчёт, товарищ адмирал. Течение у Вормси, скорость немецких дредноутов, дальность их орудий… Я моделировал бой. Результат неутешительный.

– Моделировали? – Бахирев встал, подошёл к Андрею. – Вы моделировали бой, который ещё не состоялся, и получили точное время гибели корабля до минуты? Это не расчёт, Соколов. Это… что-то другое.

Он замолчал. Смотрел на Андрея так, будто видел его впервые. Или – как если бы видел сквозь него.

– Я не враг, товарищ адмирал, – тихо сказал Андрей. – Я хочу спасти этих людей. Не из трусости. Из расчёта. Если «Слава» погибнет у Вормси – транспорты всё равно не успеют уйти. Немцы прорвутся в залив за два часа после гибели броненосца. А если мы используем его иначе…

– Иначе как? – Бахирев сел обратно. Голос стал тише. – Говорите, Соколов. Но помните: я слышу каждое ваше слово. И если решу, что вы дезертир или агент врага – расстрел будет без суда. Даже в октябре 1917 года за измену флоту не прощают.

Андрей взял карту, разложил на столе. Палец лег на мыс Пурку – тот самый, о котором он узнал из дневника мичмана.

– Здесь. Севернее основного фарватера. По данным местных лоцманов, при отливе 17 октября откроется проход глубиной до пятнадцати саженей. Не на картах – но существует. «Слава» может пройти. Немцы – нет. Их лоцманы не знают этих вод.

– Вы проверяли?

– Вчера на шлюпке с двумя матросами. Глубина – четырнадцать саженей. Течение устойчивое. Проход чист.

Бахирев молчал. Долго смотрел на карту. Потом – на Андрея.

– Вы нарушили приказ, выйдя в необследованные воды без разрешения.

– Да.

– Это самоволие. Карается расстрелом.

– Да.

– Но вы нашли проход, который может спасти корабль.

– Да.

Адмирал встал, подошёл к иллюминатору. Смотрел на «Слава», на серую воду, на низкие тучи над проливом.

– Я служил под Макаровым. Видел, как хорошие корабли гибнут из-за глупых приказов. Цусима… – он замолчал, сглотнул ком в горле. – После Цусимы я поклялся: никогда не пошлю людей на верную смерть, если есть хоть один шанс иначе.

Он обернулся. В его глазах читалась не решимость – отчаяние человека, который делает последний, запретный шаг.

– Приказ № 782 остаётся в силе. Официально. Но… – он сделал паузу, подбирая слова, – в условиях ограниченной видимости и изменяющейся тактической обстановки командир корабля вправе принимать решения, исходя из интересов сохранения сил. Так гласит Устав морской службы, статья 47.

Андрей понял. Бахирев давал ему лазейку. Официальный приказ – один. Реальные действия – другие. Но ответственность за изменение курса ляжет не на адмирала. На него. На Соколова.

– Я понимаю, товарищ адмирал.

– Нет, вы не понимаете. – Бахирев подошёл ближе, понизил голос до шёпота. – Если мы проиграем – вас расстреляют как дезертира. Если выиграем – как самовольщика, нарушившего приказ Ставки. Совет экипажей, контрразведка, морской трибунал… Все будут требовать вашей крови. Вы один будете нести этот груз. Я не смогу вас защитить.

– Я готов.

– Почему? – впервые за всё время в голосе адмирала прозвучал не приказ, а вопрос человека к человеку. – Почему вы рискуете жизнью ради людей, которых не знали до месяца назад?

Андрей посмотрел на фотографию Катьки, торчавшую из кармана гимнастёрки. Потом – на карту с пометкой «17.10 – 10:23».

– Потому что я видел их лица, товарищ адмирал. Не в жизни – в списках погибших. И не могу допустить, чтобы эти списки появились.

Бахирев долго смотрел на него. Потом кивнул – один раз, коротко.

– Завтра в шесть утра – на борт «Славы». Вы берёте командование над навигацией. Официально – по приказу штаба. Неофициально… – он замолчал, достал из кармана печать с инициалами. – Вот. Подпишете приказ о смене позиции сами. Моя подпись будет подделана. Если что – я не знал. Вы действовали самовольно.

Андрей взял печать. Металл был холодным.

– А если мы спасём корабль?

– Тогда… – Бахирев усмехнулся горько. – Тогда история напишет, что Моонзундская операция завершилась тактическим отступлением с сохранением сил. А о приказе № 782 забудут. Как забыли о многих других документах октября 1917 года.

Он встал, направился к двери. У порога остановился.

– Соколов… Кто вы на самом деле?

Андрей молчал.

– Не имеет значения, – сказал адмирал сам себе и вышел.

Каюта опустела. Андрей остался один с приказом № 782 на столе. Бумага с печатью. Слова, обрекавшие на смерть триста двенадцать человек.